И вот наступает долгожданный день. Два буксира медленно и осторожно отводят "Куйбышев" от заводской стенки. Швартовые испытания закончены. На баке и юте стоит наша (не заводская!) боцманская команда. На мостике начальство: наши командир и старпом, и заводское - главный строитель и ответственный сдатчик. Синее небо безоблачно, солнце слепит бесчисленными зайчиками в Южном Буге. Жарко и весело...
На корабле две команды: сдаточная заводская, и принимающая, то есть мы, весь штатный личный состав. Крейсер уже несколько дней стоит на рейде, ведутся доделочные работы. Все готовятся к переходу в Севастополь, где будут проходить ходовые испытания, сначала заводские, а потом государственные. Корабль преображается. На рыже-красный от сурика корпус, надстройки, башни, мачты и трубы ложится краска дорогого для каждого моряка шарового цвета. Корабль из гадкого утенка превращается в прекрасного лебедя. Теперь это уже боевой корабль, ну, если еще не совсем, то скоро будет, это точно!
Идут свои превращения и у людей, образующих экипаж корабля. В один из этих дней (мы уже стояли на "яме" для размагничивания) ко мне в каюту постучался старший матрос Киселев. Несмотря на серьезность, которую выражал весь вид этого командира отделения, его лицо не могло сдержать радостную и одновременно лукавую улыбку:
- Товарищ лейтенант, можно Вас попросить не заходить сейчас в кубрик, хотя бы минут десять?
- Что за просьба? Почему?
- Воров нашли!
Отпущенный мною Киселев сразу же убежал, а я стал не спеша одевать китель. Подходя к кубрику я услышал возбужденные голоса. Когда я переступил комингс, стало тихо, и я увидел круг из матросов, посредине которого стоял один из них. У кого-то из окружавших его мелькнуло тут же убранное зеркало.
- Что здесь происходит? - спросил я нарочито суровым тоном.
Мальцев (его я сразу не заметил) выступил вперед и доложил:
- Нашли воров: Платов и Скворцов, товарищ лейтенант! Они признались. Еще Богуш. Но с ним не успели (он улыбнулся), Вы пришли!..
Как оказалось, первого вора поймал Киселев предшествующей ночью. Ему надо было в четыре утра заступать на вахту, и он проснулся заранее.
- Лежу на боку и думаю: как не хочется вставать! Открыл глаза, и сон как рукой сняло! Смотрю Платов стоит не у своего рундука и достает чужой бушлат, Панькова. А он же ему мал! Я потихоньку вылезаю из койки, и хвать его за руку. Он испугался и стал шепотом (кругом спят) просить простить его и никому не говорить. Я сказал, что нет. Ну, тут уже появился дневальный и стал будить очередную смену, и я пошел одеваться...
По мере того, как я узнавал подробности, всё происшедшее мне больше и больше стало напоминать события, описанные А.С. Макаренко в его "Педагогической поэме": и там и здесь происходило своеобразное "самоочищение" коллектива. Утром, придя в себя, Платов стал от всего отказываться и сказал, что просто хотел взять чужой бушлат на вахту, так как у своего оторвалась пуговица. Умница Киселев, решив, что дело не только в Платове, а еще и в его сообщниках, стал действовать. Перед обедом, по сигналу "начать приборку" все собрались в кубрике и, заранее условившись, стали в кольцо. Платов очутился таким образом в центре кольца. На прямой вопрос, зачем он воровал, Платов ответил, что он не вор. И тут же получил такую затрещину, что попятился назад. Схватившись, чтобы удержаться на ногах, за стоявших в кольце, он получил вторую затрещину, после чего опять отлетел в сторону. Теперь ему предложили посмотреться в зеркало, после чего дали новую оплеуху. Тут он признался, что украл бушлат. На вопрос, с кем воровал, он сказал, что один. Его опять пустили по кругу и опять дали взглянуть в зеркало. После этого в круге появился Скворцов, здоровый рыжеватый матрос с толстыми губами, а опустивший голову Платов поплелся в дальний угол и опустился на разножку.
Борис Николаевич, когда я ему доложил о случившемся, ответил коротко:
- Молодцы! И на всякий случай посоветовал побыстрее доложить замполиту:
- Надо докладывать первым. Иначе найдется какой-нибудь дурак и скажет, что была коллективная драка. Тогда доказывай, что ты не верблюд.
Капитан 2 ранга Журавлев воспринял всё происшедшее, на мое удивление, почти равнодушно, лишь спросил, не обращалось ли "это жулье" в лазарет. Потом добавил, что воров обнаружили и в других боевых частях.
Я, естественно, поговорил с Платовым и со Скворцовым. Воровали они вместе, а Богуш через своих родственников, живших в Николаеве, сбывал краденое. Надо было передавать дело в военный трибунал, но... Платов дослуживал последний пятый год своей службы. После случившегося он обошел всех и у каждого просил прощения. Я разрешил ему просить прощения и перед строем. Он сказал, что никогда в жизни не возьмет ничего чужого и закажет это и детям своим, когда они будут, и внукам. Мы его простили. Да и времени уже не оставалось: со дня на день предстоял выход - первый! - в море, в Севастополь. Платов через короткое время демобилизовался, а Скворцов и Богуш (они тоже просили прощения, сначала один, а потом другой) были переведены на берег. С ними никто не разговаривал, и они Христом-Богом просили списать их куда угодно. Воровства уже больше не было.
Свободное копирование
