С. С. Дзержинской
[Москва, Центральная пересыльная тюрьма]
19 февраля 1917 г.
Милая Зося моя!
Последний раз я писал тебе заказным письмом 14(1)/I – 17 года. С тех пор я получил письмо твое и открытку от 4 и 26/ХII и открытку Ясика от 25/XII. Карточек Ясика я не получил, хотя расписался на повестке 2 недели тому назад. (Я думаю, что это были карточки.) Я уже радовался, что снова увижу, хотя бы на бумаге, сынулю моего милого – хотя бы на короткое время. Здесь, в камере, карточек нельзя держать – даже малого сынка, но я надеялся, что мне дадут хотя бы один день посмотреть на нее. Может быть, дадут еще. Передо мною открытка Ясика, раскрашенная им, и слова его ко мне, мысли, чувства в улыбка. G какой радостью я с тобой, милый мой, пускал бы в воздух мыльные пузыри, чтобы они, радужные и прекрасные, носились плавно по воздуху, а мы следили бы за ними, задрав головы и поддувая, чтобы они не упали. И я думаю о том, что, когда ты подрастешь, будешь большим и сильным, мы научимся сами летать на аэроплане и полетим, как птицы, к высоким горам, к облакам на небе, – а под нами будут села и города, поля и леса, долины и реки, озера и моря, весь мир прекрасный. И солнце будет над нами – а мы будем лететь. Ясик мой, не огорчайся, что я теперь не с тобой, иначе не может быть, я люблю тебя, мое солнышко, и ты радость моя, хотя я тебя вижу только во сне и в мыслях. Ты вся радость моя. Будь хорошим, добрым, веселым и здоровым, чтобы всегда быть радостью для мамуси, для меня и для людей, чтобы, когда вырастешь, трудиться, радоваться самому своей работой и радовать других, быть им примером. Я целую тебя и крепко-крепко обнимаю – сынулю моего.
Я так редко пишу, но это лишь потому, что жизнь здесь так сера и однообразна. Я застыл тут, а человек, как и все живое, – вечно в движении, вечно в нем что-то умирает и нарождается, каждый момент его – это новая жизнь, проявление скрытых сил, возможностей: жизнь текуча, и в этом ее красота. Всякое желание и попытка остановить ее, увековечить момент счастья или несчастья – это смерть для жизни, рабство. Поэтому я отворачиваюсь теперь от своей жизни – стоячего болота, – и не хочется мне о ней писать а расписывать. Теперь я дремлю, как медведь зимой в своей берлоге, осталась только ясная мысль, что весна придет, и тогда перестану сосать свою лапу и все оставшиеся еще в душе и теле силы проявятся. Буду жить. Я продолжаю сидеть в одиночке, с тем же товарищем и в общем доволен. Работаю на машине около 5 часов в сутки. Читаю теперь больше. Снова получаю «Правит. вестник». Питаюсь достаточно. Хлеба всего даже не съедаю. Ты, дорогая, не беспокойся, не думай, что пишу для успокоения. Я эти успокоения ненавижу. Они обидны. Ведь если бы ты, например, скрывала от меня какую-нибудь беду, мне было бы ужасно больно. Мы ведь можем жить правдой и знать все. Не нужно мне ничего посылать, да и почти что нельзя, только сало, сахар, хлеб – но это все здесь есть. А за шоколад, виноград и конфеты, которые Ясик хочет мне прислать, я очень благодарен, мы это как-нибудь съедим вместе – устроим целую пирушку, пригласим Янека и друзей и будем вспоминать минувшее время, – а теперь приходится пользоваться этим только «в придумку». Марыльке, к сожалению, не могу написать. Передай ей от меня сердечные приветы и рукопожатия, и Янеку-шалуну и Стефану поцелуи. Друзьям и родным приветы. Имела ли ты известия от отца? Что там у него? Пошли ему от меня крепкие объятия и поцелуи. Можно ли теперь свободно переписываться с Варшавой? Как там живут наши родные?[1]Стремлюсь туда всей душой. Надо кончать.
Обнимаю тебя и целую крепко.
Твой Феликс
Свободное копирование
