Из дневников - 157

Сон с 10 на 11 ноября.

Тенишевский концертный зал. Масса народу. Среди присутствующих Ф.М. Достоевский (в амфитеатре). Я рядом. Идут какие-то споры. Начинает говорить Достоевский. В своей речи (по поводу чего и о чём — не знаю, не помню, и во сне об этом не знал), он вдруг мельком коснулся, что его обвинял (Бурцев? Кажется он) в чём-то нехорошем (провокация? Что-то очень смутно помню) и продолжал свою речь. Но из публики его перебивает кто-то (ехидно) с просьбой остановиться подробнее на обвинении (Бурцева?) и, (намёк?) оправдаться. Тогда я в страшном возбуждении соскакиваю с места и под шум и крики аудитории начинаю говорить, что предлагать Достоевскому останавливаться на этом низком обвинении, есть величайшее оскорбление наносимое России в лице Ф.М. Достоевского.

Во время моей страстной речи Достоевский медленно приближает своё лицо к моей руке и тихо целует мою руку (тихо, нежно, как иногда делает это Колечка). Я не отрываю руки и принимаю это как должное. Потом я ещё что-то говорю, меня перебивают, наконец, я овладеваю вниманием аудитории и кончаю свою речь довольно успешно. Дальше не помню.

Особенно запомнилась мне фигура Достоевского, сумеречная, согбенная, скорбная и чудесная.

11ноября.

Р.S. Мне стыдно (краска бросается в лицо) писать, как Д. поцеловал во сне мне руку. Я считаю этот сон прямо кощунственным, но всё же не могу скрыть, что мне было приятно, и даже теперь, наяву приятно (и стыдно и приятно), что Д. сам Д. поцеловал мне руку.

11 ноября.

Будто карточные домики эти дома… И всё-всё — будто карточные домики?

11 ноября, утро. Смотря в окно с площади местного Окруж. Интенд. Управления в ожидании, когда откроют дверь (иду к А.К. Буткевичу).

Во мне слишком много злобы, и, главное, мелкой, унизительной и гадостной…

11 ноября. Перед обедом.

“Политических убеждений” у меня нет. Даже больше: морального устоя нет, т.е. внешнего морального устоя, что касаетсявнутреннего — то он есть у каждого, даже до низин опустившегося человека. Как это не горько звучит, но “сознание своей низости”, пожалуй, и есть, тот внутренний моральный устой (жалкое утешение! Жалкий, жалкий устой!).

11 ноября, 11 ч.в., смотря в зеркало; уходя от Павловых (в прихожей).