Прочёл о расправе матросов с офицерами на броненосце “Петропавловск” в Гельсинфорсе. Мичмана Кандыбу связали по рукам и по ногам и, связанного, матрос ударил штыком в лицо. Читая это, я вдруг почувствовал, как “просыпается во мне зверь”. Вдруг сквозь ужас, сквозь горе, сквозь страшную боль за людей — я почувствовал в своём собственном сердце нечто подобное сладострастному любопытству. Я не мог скрыть от себя, что мне хотелось бы присутствовать при этой расправе. Эти верёвки, связанные руки, ноги и штык в лицо точно ослепили меня, одурманили. Тяжёлая и грешная душа! И всё же какая-то надежда (бьётся, бьётся в груди) что Господь меня не покинет. Господи, прости, прости, прости меня.
9 сент.
Мы все ничтожны и лживы (до невероятности). Может быть — всё человечество — переходное состояние от земли до ангелов (и мы на середине). И может быть с нас нечего и требовать?
Ночь на 10 сент. В комнате у Ксени, прощаясь и повернув выключатель (тут электричество).
Вместо предисловия ко 2-ому (если оно будет издано) “Несчастного Ангела”: “Не без стыда и краски в лице я перечитываю сам многое в моей книге, но при всём том благодарю Бога, давшего мне силы издать её в свет”.
Гоголь. Авторская Исповедь”.
У нас в раздевалке (в Канцелярии) был курьер Матвей. Старенький, чахлый. Я ему давал всегда “на чай”. Он мне подавал пальто. Вдруг он исчез. Я обратил внимание на это исчезновение, но как-то не остановился на нём. Но вот в 4 часа сегодня одеваясь, я слышу, барышня какая-то спрашивает курьера:
— А где Матвей?
— Да, помер уже (так спокойно) ответил курьер.
Я вздрогнул.
Курьер молодой, чернобровый. И еще добавил так спокойно:
— Что ему. Зато в очередях не стоит. (Или что-то в этом роде).
Может быть, по существу это самое правильное отношение к смерти. Мне стало вдруг томительно грустно. Господи, Господи, упокой душу усопшего раба Твоего Матвея!
9 сент. Раздевалка канцелярии.
Свободное копирование
