Зима 1871-1872 года прошла в Москве и скучно, и грустно. По вторникам собирались у нас, как по обыкновению, но разговоры были не живы и мало интересны. Даже издаваемая С.А. Юрьевым "Беседа" мало нас оживляла. Слухи и официальные известия из Петербурга нас тревожили и огорчали. Я писал для "Беседы" разные статьи, большею частью финансовые, но писал более по долгу, чем по охоте. Одна моя статья "В чем мы всего более нуждаемся?" наделала много шуму; на нее обратили внимание и в обществе, и в журналистике; и это доставило редактору "Беседы" конфиденциальное внушение впредь воздержаться от помещения подобных статей. Вообще цензура становилась все строже и бессмысленнее, и количество самых стеснительных и нелепых циркуляров, официальных и конфиденциальных, росло с каждым днем. Атмосфера все более и более сгущалась, а жизнь становилась пустее и безотраднее.
Так протекли и 1872 и 1873 годы. В конце первого из них, т.е. второго года существования "Беседы", по определению Комитета министров сожгли две ее книги и воздержались от сожжения третьей только вследствие обещания, данного С.А. Юрьевым, прекратить издание журнала. О последнем, т.е. о прекращении журнала, оба мы не плакали, ибо труд этот при тогдашних обстоятельствах становился с каждым днем все тяжче, менее производительным и менее отрадным. Указ июня 1872 года передал печать в полную зависимость администрации; и мы, закрывши "Беседу", почувствовали себя как-то свободнее.
В Сапожковских земских собраниях, очередных и чрезвычайных, обоих упомянутых годов не произошло ничего особенного. Мы усердно занимались местными делами, заботились о дорожных сооружениях, об устройстве земской почты и обращали все более и более внимание на школы, которых число постепенно увеличивалось, на больницу, уездные больничные приемные покои и другие медицинские пособия, которые дорого нам стоили и мало пользы приносили, и пр. Очень охотно мы предлагали и утверждали разные ходатайства пред высшим правительством и прямо к нему, и чрез губернское собрание, но почти постоянно получали от первого отказы, или наши представления оставались даже без ответа.
Губернские земские собрания были, разумеется, и живее, и интереснее уездных. Губернская управа, имея во главе кн. Волконского, вела земские дела отменно хорошо: благотворительные заведения, переданные от приказа общественного призрения, видимо улучшились и управлялись с надлежащею хозяйственностью; училище для образования учителей для первоначальных школ уже давало очень хороших наставников; наблюдение за дорожными сооружениями в губернии, за счетоводством в управе и за ходом земского страхового дела было самое тщательное. Доклады губернской управы собранием были так разработаны, и ее соображения и заключения были так основательны, что нам, гласным, оставалось только с ними соглашаться. Хотя в собрании крепостники уже начинали сплотняться и были сильно поддержаны и начальником губернии (г. Болдыревым), и председателем собрания (г. Реткиным) и устремляли самые ожесточенные усилия против губернской управы, но все их действия оставались безуспешны. В эти два года губернская управа с помощью избранной собранием комиссии и разных гласных составила очень хорошую расценку земель по их доходности во всех уездах губернии для раскладки губернских сборов. Собрание рассмотрело эту расценку и ее утвердило. Управа предложила, и собрание приняло произвести через техников расценку фабрик, заводов и других промышленных заведений, которые до того времени очень низко и вовсе не уравнительно были обложены сборами. Для этого избрана была комиссия, которой вместе с управою поручено было как составление инструкции для оценщиков, так и вообще наблюдение за производством этого дела. Само собою разумеется, главная тут деятельность была со стороны управы или, вернее сказать, ее председателя, но и комиссия отнеслась к делу очень усердно. Как в первой, так и в этой комиссии я принимал живое участие.
После губернского земского собрания в конце декабря 1873 года приехал я в Москву и нашел в обществе то же грустное, безжизненное настроение, как и в предыдущие годы. Да иначе и быть не могло. И печать, и земские собрания в своих действиях были до крайности стеснены. Собирались у нас по вторникам, но живого слова почти не было слышно.
Почти ежегодно зимою я езжал в Петербург и там оставался около недели и виделся там с людьми и во власти состоящими и вне ее обретающимися. Все тяжче и тяжче становились впечатления, которые оттуда я увозил. До 1866 года приятно и как бы животворно было туда ездить. Хотя уже и тогда так называемые консерваторы захватывали все более и более власти в свои руки и старались если и не уничтожать, то, по крайней мере, сокращать благие действия предпринятых реформ; но они еще интересовались тем, что происходило в Москве и во внутренности империи, расспрашивали, со вниманием слушали то, что им сообщалось; и видно было, что они хотя несколько уважали общественное мнение и не совсем презирали заявлявшиеся потребности страны. В последнее время и министры, и их подчиненные, и даже люди, не во власти состоящие, а так себе в Петербурге живущие, совершенно перестали расспрашивать о том, что делается вне Петербурга; вся наша пространная многолюдная страна перестала для них как бы существовать, и весь их мир сосредоточился в Петербурге и почти в сфере одной дворцовой жизни. Своим ушам не веришь, и уму кажется непонятным, как люди, прежде и умные и даже либеральные, могли превратиться в существа и бездушные и почти бессмысленные.
Это крайне тяжкое положение нашей страны и грустное настроение моего духа заставили меня написать книжку, которую я озаглавил "Наше положение". В Москве я ее читал кой-кому; и все находили, что наше положение вполне верно мною изображено. И сам я был доволен моим произведением, что случалось со мною нечасто. Напечатать эту книжку в России было немыслимо. Двенадцать лет я ничего не печатал за границею и пробавлялся кое-как нашею свободою печати; но наступило такое время, что молчать считал невозможным, а иметь дело с цензурою - немыслимым, а потому я решился ехать за границу по окончании наших земских выборов. (В этом году избирались гласные на четвертое трехлетие.) Я решился на это тем охотнее, что чувствовал потребность в эмских водах. 21 июля я отправился из Москвы через Смоленск в Варшаву. Тут виделся я с несколькими поляками и всего более провел времени и много беседовал с переехавшим из Москвы проф. Симоненко. Мрачное мое настроение от этих бесед нисколько не прояснилось, а, напротив того, оно еще более сгустилось. Да! мы все делаем, чтобы раздражать наши окраины.
Свободное копирование
