16 [октября]. Отъезд из С[ан]та-Лузии около 10 часов утра.
N.B. Сегодня отправил № 29. В 7 часов +15° по Р[еомюру].
Хотя мы собирались отправиться очень рано, однако были вынуждены подчиниться капризу ариейро, который бог знает чем был занят и потому дал ordre животных привести на двор, где их должны были навьючить не раньше, чем он пойдет на пастбище; об этом я узнал, когда в нетерпении послал около 9 часов четвертого человека на пастбище.
В 10 часов, как только животные были оседланы, мы с моими спутниками отправились в дорогу, полные благодарности за дружеское гостеприимство, которым мы пользовались так много дней подряд. Что сказал бы в сравнительно густонаселенном провинциальном городке в Германии уважаемый человек, капиталист, к тому же полковник, если бы иностранец со своими многочисленными спутниками, общим числом 12 человек, так запросто остановился (Далее зачеркнуто: ”пожелал”.) в его доме и пожелал бы воспользоваться его гостеприимством.
Я слишком мало ездил по Германии, поэтому никогда не бывал в такой ситуации, однако мне очень хотелось бы знать, как поступил бы в таком случае богатый сельский дворянин или землевладелец.
При этом я должен заметить, что и здесь тоже имеются эсталажем, харчевни, гостиницы и т.д., и я никогда не поступил бы вопреки своим чувствам и не осмелился бы быть столь беззастенчивым, чтобы обременять уважаемого человека, если бы в Сабаре не столкнулся с тем, как жуис-ди-фора, господин Майя, с которым я познакомился в Гонгу, очень обиделся на меня за то, что я не остановился в его доме, и это при том, что он меня вовсе и не приглашал. Эта моя скромность стоила мне, помимо неудобств пребывания на постоялом дворе, свыше 50 талеров.
Короче, наш гостеприимный хозяин, после того, как самым любезнейшим образом принимал нас у себя в течение 10 дней, настолько привык к дружескому общению с нами, что был опечален нашим отъездом и очень просил нас всегда впредь, если мы будем в этой местности, не проходить мимо его дома. Упоминавшийся мною ранее полковник Алмейда из Барра-ду-Риу-Гр[ан]ди, видимо, не менее уважаемый и богатый человек в своей комарке (скоро [она] будет новой провинцией), при прощании зашел в своей учтивости еще дальше и, приглашая меня, попросил написать ему, если я захочу навестить его, пару строк, чтобы он послал нарочного в Барра-ди-Риу-дас-Вельяс меня встретить; потом он добавил: ”Если Вы будете в моем доме, у Вас ни в чем не будет нужды”.
Таково настоящее бразильское гостеприимство!
Однако возвращаюсь к своему отъезду из С[ан]та-Лузин. Спустя не более четверти часа достигаешь реки Вельяс, через которую переброшен высокий деревянный мост длиной 220 шагов, поддерживаемый в хорошем состоянии; несколько хижин рыбаков и золотоискателей образуют небольшую деревеньку. Повсюду в низинах виднеются следы золотоискательства: наваленные в кучи, совершенно очищенные от земли камни. Золото реки Вельяс, намываемое в русле реки и поблизости от нее, — самое чистое золото очень красивого желтого цвета — 23 3/4 части [золота на 24 части общего веса].
Когда мы поднялись на довольно высокую гору на левом берегу реки Вельяс, перед нами еще раз открылся прекрасный вид на городок С[ан]та-Лузия, расположенный на гребне холма; затем мы достигли капоэйры и кампосов, растительность в которых имела иной характер. Пальмы катару (Слово вписано над строкой.) стали кривоствольными и [затем совсем] исчезли, зато появились низкорослые пальмы какого-то другого, нового [для меня вида]. На месте уничтоженного девственного леса появились ”капим ди-гортури” или [”капим] меладу” и группы (Слово вписано над строкой.) кривоствольных бамбуков. Пройдя прим[ерно] 2 легуа по сухой местности, мы достигли Коррегу-Сужу — грязного ручья. Через 1/2 легуа достигаешь довольно большого лесного ручья, через который переброшен провалившийся мост, — Рибейран-ду-Мату. В сезон дождей этот ручей, как говорят, широко разливается, и тогда невозможно перейти его вброд. Поблизости от этого ручья располагается фазенда Капан-ду-Рибейран, где кукуруза, бобы и вообще всякие продовольственные [культуры] растут лучше, чем во многих других местах. Как только минуешь эту фазенду и поднимешься на небольшое возвышение, можешь наблюдать удивительную вещь. Вся растительность приобретает иной характер. Попадаешь в ”капоэйрас-ду-кампу”, т.е. совершенно пропадает ”капим меладу”, [растут уже] другие травы, другие деревья, [вообще другие] растения; поскольку здесь, как и во многих местах, огонь много выжег, но не смог распространиться через дорогу, здесь можно отчетливо видеть два разных времени года. В неуничтоженной огнем лесостепи можно видеть много цветущих растений, тогда как на выжженном поле цветы пробиваются прямо из земли вместе с листьями. Поистине, весна и лето одновременно.
Итак, мы впервые (Далее зачеркнуто: ”после Ант[они]у-Перейра”.) имели удовольствие быть в известняковых горах, ибо раньше, напр[имер] в Ант[они]у-Перейра, известняк встречался [лишь] изредка. В этих перелесках я также впервые обнаружил новый вид термитов, [так называемых] белых муравьев (Два слова вписаны над строкой.), которые, как и жуан-ди-барру, в качестве своего гнезда насыпают круглую, как бы земляную массу вокруг стволов деревьев; прежде ничего такого мы не наблюдали.
От этой фазенды мы достигли, пройдя около 1 легуа по очень хорошей дороге, аррайяла Лагуа-С[ан]та (Святое Озеро) (Далее Г.И. Лангсдорф называет это озеро и Великим.), где и остановились у богатого, известного своим гостеприимством купца, с[еньо]ра капит[ана] Карлуса Жозе ди-Мона. Мы находимся теперь уже в сертане, и почти невозможно было поверить, что здесь мы найдем самый большой товарный склад из всех, что мы видели после Р[ио-де-]Ж[аней]ро. Винный склад, склад железа и материалов и очень большой магазин тканей, кружев, полотна, а кроме того, столь же большой запас местных товаров, как то: хлопок, прессы, веялки, шкуры, кожи, селитра; из шкур особенно примечательны арираньюс: выдры, серые с равномерно сверкающим мехом.
[Привозят также] мех ”тигрис”, представляющий собой, видимо, особую разновидность ”черной онсы”. [Это] черный мех, [на котором выделяются] еще более темные пятна.
Свободное копирование
