Время уходит. Вечер короткий, ночью к нему не придешь. Нужно еще доехать до этого сына, и еще добраться до области, и как раз успеть поговорить (вроде нас ждут)... Но в путь! В путь! Едем. Приехали.
Роскошная громадная квартира его сына. Уютно и монументально: ковры, мягкая мебель, высоченные потолки, воздушные просторы и медные львы (вместо дверных ручек) с начищенными мордами и тяжелой гривой. Дед мажорно приветствует хозяина и хозяйку, вопрошает здоровье, заигрывает с маленькой их дочкой, сюсюкает, погружается в игрушки и быстро откатывается с дитем куда-то вбок. Хозяева улыбаются растерянно и чуть натянуто.
-Да вот - мы с Дедом и я...- мой голос подрагивает, говорю запинаясь.- Дед, Дед, объясни, скажи!
-Ого-го-го, - орет дед на всю эту кубатуру,- какие игрушки у нашей девочки. Вот это паровозик! Вот это да!
Мы смотрим на него вопросительно.
-А дедушку любишь? - интересуется Дед.
-Любит, любит,- грохочет он в нашу сторону.
-А за дедушкой соскучилась? Соскучилась, соскучилась,- сообщает Дед.
Девчонка уже расшалилась, она хватает его за указательный палец и тянет за собой. Весело и шумно, с прибаутками и шутками, с паровозиками и куколками, смешно подпрыгивая и пританцовывая, они покидают эту комнату, чтобы уже не вернуться до самого конца разговора.
Еще один проигрыш - в таком цейтноте...
Последний шанс, последний шансик. Я усаживаюсь в мягкое кресло, специально изогнутое по контуру моего (и любого!) зада, тело расслабляется и не мешает голове. Ах, вся надежда теперь на голову - я должен (обязательно! обязательно! непременно!) я должен их убедить! Но и это еще не все: сумеют ли они убедить ТОГО? И потом - когда? Уже вечер, ах, проклятье, уже вечер и ни-че-го еще не сделано, даже еще не начато. Тысяча зуммеров ревут в моем несчастном нутре. Голоса своего почти не слышу. Надо бы убедительно, спокойно и солидно, но нужный аккорд не берется: струна перетянута. Выдох. Спокойно! Теперь - вдох. Унять зуммеры и дрожание, ослабить струны. И не совсем одинок я в этой комнате. Хозяйку когда-то осматривал, отца ее даже оперировал.
Смотрю на нее. Она очень милая, мягкая, в глазах участие, она пианистка, тонкая натура, она мне симпатизирует, я знаю. Ее муж - молодой электронщик, сухощавый, немногословный, в элегантном спортивном костюме. Ему бы сигарету "Кэмел", коктейль и кубики льда, а тут я на его голову, и Леткин какой-то, интрига, в чем-то нужно переубедить отца... Он слушает невнимательно и с досадой, к тому же периодически звонит телефон, и лазоревые сыщики на экране увлекательно ищут кого-то. Все это я должен преодолеть, пройти, прорваться к нему вовнутрь и взорваться там, и зацепить его как-то на свою сторону. И я говорю, говорю, тараню его в душу, в самую сердцевину, а он сопротивляется - не хочет, уходит, возражает... Хозяйка репликами и жестами помогает мне, но голос ее здесь не решающий. Я меняю тактику:
-Ладно, не будем предрешать, оставим решение в стороне. Пусть ОН только даст мне время, чтоб цейтнота не было, чтобы я успел подъехать и объяснить Ему. Сейчас уже вечер, а завтра в девять...
На такой вариант ЕГО сын соглашается. Он звонит Папе по телефону в область, но Того еще нет дома. Капельки прозрачного пота у меня на лбу, на носу. Звоним Папе на работу. Гудки. Протяжные. Никого.
Хозяин говорит:
-Теперь идите домой. Я сам, если дозвонюсь до отца, сообщу вам его решение.
Все. Нужно вынимать себя из этого уютного гнутого кресла, становиться на ломкие ноги. А завтра в девять...
Никогда он не дозвонится и звонить даже не будет. Телевизор стоит низко напротив глаз, ковер мягкий под ногами, веселая маленькая дочка и миловидная жена, хоть и в домашнем халатике, а все равно с кружевами. Сейчас и след мой простынет.
Прощаюсь, везу Деда домой, а потом - к себе. Звоню Юрию Сергеевичу. Он хватает с полуслова, и сам перезванивает Его сыну. Говорит уже директор института (эти люди уважают должность, титул, вообще иерархию). Еще одна гиречка (ма-а-а-ленькая), на чашу (чашечку) моих весов.
Кажется, я все делал сегодня неправильно. Как в страшном сне, когда нужно быстро двигаться, а невидимые, неведомые силы тягучими киселями куют движения. Я начинаю подозревать, что не поехал в область, подчинившись интуитивному протесту измученного мозга и тела. Маразм! Позор! Казню себя, и горько мне. Тоска давит на коронары, тупая давящая боль за грудиной нарастает потихоньку, но уверенно. Валидол не снимает боль. Да не умирать же из-за этого! И уже ясно - проиграл. Тупым ошалелым мозгом щупаю будущее, ломаным радаром- тьму. Пенсию, кажется, уже заработал (или вот-вот?), но годами еще не вышел. Где-то нужно перекрутиться. А где? Уходить из медицины! Рвать! Мед... пчелы... природа... воздух... Никого их нет... Тишина... Ах, больно рвать по живому. Только и рвется где - так под ложечкой и за грудиной, трудно дышать, и слякоть во рту. А воз - ни с места. Опять толканем с другого бока: книги будут... читать запоем... телефоны замолкнут... ночи тихие... и переводы... Иные всю жизнь так, считается,- работают, еще и престижно. Мед... пчелы... переводы... да хоть сторожем в бане!
Резкий звонок телефона. (Судьба). Трубка в руке толчками ходит, ухо потное, деревянное. Слышу голос Его сына:
-Только что дозвонился Отцу домой. Он сказал - приезжать к нему не надо, говорит, что это вообще его не касается. Отец сказал - передай доктору, я у него в отделе кадров не работаю, и пускай он сам решает и командует. Нужен ему человек - пусть принимает, не нужен - не принимает, его дело. И еще привет ему передай... Все в порядке, поздравляю,- кричит в трубку Прекрасный Электронщик и сам уже радостно хохочет.
-Спасибо. Ах, спаси...бо, спаси...бо...бо...
Впереди еще ночь. Можно спать или читать, или мечтать. Я возвращаюсь в мой проклятый невыносимый мир, без которого я не могу жить. Утром - маленький триумф: рентгенолог жмет руку, поздравляет чуть сдержанно, Еланская аплодирует радостно и открыто. Сестры гордятся: знай наших. А я бледный, отечный, мурлыкаю вполголоса по второму кругу:
К нам опять засунул нос
Леткин - гнусный кровосос,
Мы отбили кровососа
(рядом стоящие подхватывают победно)
И остался он без носа!
Свободное копирование
