Я очень хорошо помню свой разговор с Панаевым по поводу переконфуженного юноши в казенном мундирчике, у которого я взяла рукопись; когда он ушел, я пошла в кабинет Панаева и сказала ему:
- Ты, должно быть, так огорошил бедного юношу, Что он не знал, как ему найти дверь, чтобы убежать.
- Я ему только высказал правду, я пробежал его рукопись, она плоха, как и следовало ожидать; ну, что может написать такой мальчик?
- Да нынче мальчики развитее, чем были вы тридцать лет тому назад, когда окончили свое воспитание, - заметила я. - Сами в литературе разыгрываете таких же недоступных директоров-чиновников, над которыми смеетесь. Тебе следовало принять участие в юноше, ободрить его, а не читать ему наставление, чтобы он не смел и думать пробовать свои силы.
Я поинтересовалась узнать у Некрасова, был ли у него юный автор за рукописью, которую я ему передала.
Некрасов отвечал мне, что был и взял свою рукопись назад, хотя он и предлагал ему переделать ее и напечатать.
- Не захотел сам, - прибавил Некрасов. - Он поразил меня, когда я с ним побеседовал: такой умный, развитой юноша, но, главное - когда он мог успеть так хорошо познакомиться с русской литературой? Оказалось, что он прочитал массу книг и с большим толком.
Может быть, Некрасов и сказал мне тогда фамилию этого юноши, но у меня плохая память на фамилии, так что, когда потом он, называя Добролюбова, говорил, что нашел себе хорошего помощника по библиографическому отделу (Некрасов в то время сам разбирал новые книги), то я не догадывалась, что это одно и то же лицо.
Свободное копирование
