О передвижении ТЭК по трассе кто-то в зоне всегда все знал с той непогрешимой точностью, которая поражала: «Они уже в Микуни!», «Переехали в „Протоку“», «Завтра будут у нас!».
И вот действительно — приехали!
Сердце оглушительно застучало: «Сейчас прибегут и произнесут долгожданные слова: „А ну-ка собирай вещички, наряд на тебя в кармане!“ Буквально через несколько минут услышала голоса заместителя директора ТЭК Георгия Львовича Невольского и солиста Хмиеля:
— Кто не встречает друзей? Где она там? Идемте же, все вас ждут.
И о наряде на меня ни слова. Значит, нет его, что ли?
Я шла с друзьями по выученной наизусть межогской зоне, радуясь приезду ТЭК. Ступала по железно-комкастой земле, по которой бегала ежедневно вот уже около двух лет. А сейчас, между тем, вот-вот сию минуту должно было случиться с сердцем моим, со всей жизнью обвал, катастрофа, счастье…
ТЭК на сей раз размещали в бане. Другого свободного помещения не нашлось. Работяги сносили туда топчаны для ночевки актерам. К бане мы и подошли. Галантно пропуская меня вперед, Георгий Львович толкнул низкую дверь предбанника. Образовавшийся изнутри дверной прямоугольник света в эту секунду пересекал незнакомый высокий мужчина. Он был по пояс раздет. На голые плечи была накинута телогрейка бежевого цвета. Кому-то, находившемуся перед ним, он что-то увлеченно доказывал.
Едва открылась дверь, он обернулся, прервал разговор, остановился. Он смотрел на меня. Я — на него. Поражение, пригвождение, утрата способности видеть кого-нибудь, кроме именно этого человека.
Смуглое красивое лицо с огромными темно-серыми глазами выдавало мятежность, истовость, странным образом имело отношение к моему существованию. Было так, словно из всего существующего материального мира этот прямоугольник света высветил единственно прекрасного, желанного человека, и меня спросили: „Узнаёшь?“
Время прекратило ход. Его не стало вовсе. Переступая порог реально существующей в Межоге банной пристройки, я будто провалилась, пролетела сквозь сегодня и вчера к началу начал жизни, где не замысливались ни лагеря, ни летосчисления, где была лишь власть и воля чувств, их полная свобода.
Я не понимала, что со мной происходит. Все переломилось, выметнулось, восстало. Я была почти свободна и уже напрочь закабалена. И уже знала: не смогу это уступить ничему, никому.
Как во сне переступила я, наконец, порог навстречу неизбежности. Нам сказали: „Знакомьтесь“. Мы протянули друг другу руки.
Окружили товарищи. Сыпались вопросы. Я отвечала. Еще оглядывала всех, машинально интересуясь новостями, но уже торопилась уйти, желая отодвинуть от себя все, кроме того, что во мне происходило.
— Мне пора!
Георгий Львович отозвался:
— Я вас провожу.
И, наступая на готовность Львовича, его голос:
— А мне с вами можно?
Я знала, что он это спросит. Хотела, чтоб так сказал. С какой-то жуткой отрадой, с мучением чувствовала: он рядом! Он идет! Он со мной! Но я ли это?
Я кружила по корпусу, ставила чай, ошеломленная переворотом в себе, тем, что вся вселенная и ее смысл сидит в дежурке, и это „все“ — один, несколько минут назад вовсе незнакомый человек.
Мы пили чай втроем. Говорили. Вслушиваясь в подтекст каждого его слова, отдаваясь тайнописи взглядов, будто сверяла: все — так! Те — слова. Та — улыбка. То — в складках губ и век. С каким кроем, чьего, известного сознанию прообраза шла сверка видимых, наполненных жизнью черт этого человека?
О Господи, как же прекрасно было все то!
Только теперь впервые я открывала истину и безумие существования, предназначение судьбы. Меня будто повернули к неизвестной дороге, в самую глубину сущего мира. И независимо от того, что было в конце этого пути, я захотела пройти его весь!
Свободное копирование
