Еще про заботу партии в архивном деле - 6

Следующий выпад нового директора - попытка помешать доктор­ской защите Чудаковой - был парирован обращением последней в ВАК, и Карташову пришлось смириться с тем, что весной 1980 года она все-таки защитилась.

Известного уже исследователя, которому ученый совет самой би­блиотеки только что присудил степень доктора наук, было не так просто сразу после этого преследовать. Карташов не решился препятствовать ее переходу в Научно-исследовательский отдел библиотековедения, в сектор социологии чтения, которым заведовала В.Д. Стельмах, а вместе с ней работали такие в то время молодые, а теперь широко известные со­циологи, как Борис Дубин и Лев Гудков. Но, смирившись с этим, дирек­тор последовательно создавал такие условия, которые должны были вы­нудить ее расстаться с библиотекой совсем. Достаточно сказать, что ей отказывали не только в командировках на научные конференции, но и в отпусках за свой счет, а для того, например, чтобы прочесть в Таллинне короткий курс лекций по истории советской литературы 20-х годов, ей пришлось три воскресенья работать на овощной базе и получить, таким образом, три дня «отгула». Я заимствую все эти сведения из ее уже при­водившегося частично письма в редакцию ЛГ, написанного в 1984 году, в русле начавшихся протестов общественности против порядков, уста­новленных в Отделе рукописей ГБЛ.

Потом один за другим уходили из нашего отдела лучшие его сотруд­ники и приходили новые, которым не у кого уже было учиться, а боль­шинство из них к этому и не стремилось. Профессиональный уровень коллектива резко падал.

Кульминацией новых порядков стали еще одни «Правила работы в читальном зале Отдела рукописей ГБЛ», вступившие в силу с 1 января 1984 года, но фактически введенные с 1983 года. Они были важным ору­дием борьбы с «антисоветской акцией ЦРУ», какой явилось, по мне­нию тогдашнего руководства библиотеки и отдела, американское собра­ние сочинений Булгакова. О «борьбе» этой будет подробно рассказано ниже, но без рассмотрения новых правил нельзя понять, во что был уже превращен Отдел рукописей.

И по старому, действовавшему в мое время, и по новому, изданно­му в 1980 году, Положению о Государственном архивном фонде СССР правила работы архивов любой ведомственной подчиненности должны были соответствовать нормам, принятым в советском архивном деле, и утверждаться главой данного ведомства после согласования с Главар-хивом. Ничто из этой нормы в данном случае не соблюдалось: новые правила, составленные Тигановой, остались вообще не известными Гла-вархиву, а утверждены были не министром культуры СССР и даже не ди­ректором библиотеки, а лишь его заместителем Фенелоновым. Неуди­вительно, что они могли резко противоречить даже довольно суровым, действовавшим тогда правилам работы государственных архивов.

Если по нормам последних для занятий требовалось только ходатай­ство организации (для студентов — ректора вуза), и даже оговаривалась возможность допуска просто по личным заявлениям граждан, то Отдел рукописей вводил неслыханные ограничения: допускались, во-первых, только читатели библиотеки, что сразу отсекало студенчество (в ГБЛ уже давно не было общего читального зала, и студентов в нее не записы­вали); во-вторых, возможность стать читателем по личному заявлению исключалась. Были четко обозначены лишь две категории граждан, ко­торые такую возможность имели: «научные сотрудники и аспиранты».

Это сразу закрывало отдел для огромной массы исследователей -даже членов любых творческих союзов или преподавателей высших учебных заведений. Не говорю уже о совершенно незаконном усло­вии — наличии служебного удостоверения, соответствующего заявлен­ной читателем тематике. В соответствии с таким попросту безумным требованием в отдел не мог попасть ни один исследователь, не работа­ющий где-либо в штате или занимающийся научной работой помимо своей служебной деятельности. Но и при записи работающих библиоте­ка оставляла за собой право «согласовывать этот вопрос с учреждением, в котором работает читатель». Представим теперь себе, как легко было отказать в записи такому, например, известному исследователю истории Древней Руси, как Я.С. Лурье, к моменту появления правил только что ушедшему на пенсию. Удивительно, что при обосновании отказа мне в том же (о чем еще будет речь) Тиганова и ее библиотечные и министер­ские защитники не воспользовались этими замечательными правилами, вполне ко мне применимыми, а предпочли городить кучу клеветы.

Наконец, одним из самых блистательных пунктов этих правил была трактовка права на публикацию хранящихся в отделе документов. По действовавшим даже тогда архивным нормам этот вопрос вообще вы­ходил за пределы компетенции архива — предоставленными исследова­телю документами он мог распоряжаться по своему усмотрению. Другое дело, что на практике архивам, конечно, небезразлично, будет ли ис­следователь публиковать документ, - знать это следует и в справочно-библиографических целях, и чтобы планировать собственную публика-торскую деятельность архива, и чтобы, избегая дублирования и охраняя приоритет, поставить в известность другого исследователя, если он на­меревается работать с тем же документом. Теперь же библиотека попро­сту присваивала себе право разрешать или не разрешать публикацию. Самое удивительное, что когда потом общественный протест вокруг От­дела рукописей принял небывалые масштабы, прорвавшись на страни­цы печати, министерство не только не вздумало наказать или, по край­ней мере, отстранить от работы скомпрометировавших его инициаторов подобных порядков, но в течение ряда лет последовательно и упорно брало их под защиту. Об этом — в следующих главах.