У читателя может создаться впечатление некоторой нашей наивности или простодушия. Нет, мы были трезвыми, опытными людьми. Но неустойчивость, непредсказуемость ощущалась в самой атмосфере времени. Никогда нельзя с достаточным основанием предугадать, чем обернется тот или иной поступок. Сама власть дробилась, ее телодвижения стали неопределенны и хаотичны, иногда даже смехотворны (вспомним, например, несколько более позднюю охоту за служащими, оказавшимися в рабочее время на улице). В этих условиях вы могли неожиданно потерпеть серьезную неудачу на каком-то пустяке, а в другом, гораздо более важном случае одержать уже совсем неожиданную победу. Напомню хотя бы описанный мною, совсем недавний тогда наш успех в борьбе за публикацию обзора архива Булгакова. Так и тут. Никто из нас не думал, что в учреждении, куда мы писали, кого-то волнуют те же проблемы науки и культуры, что и нас. Но допускали, что им почему-либо окажется выгодным нас поддержать. На эту мысль наводила реакция Фонотова на мои ламентации. Письмо же, конечно, следовало писать иначе, не столь явно демонстрируя свои убеждения, а главное, насытив его непробиваемой партийной демагогией. Одним словом, нужно было бы опуститься до уровня кузичевых и тигановых, хотя, возможно, и это ничего бы не изменило. Но мы на такую попытку оказались неспособны.
И, конечно, мы вообще не затеяли бы обращения на самый верх, если бы знали то, что стало известно только теперь: в январе 1977 года Ю.В. Андропов, тогда еще председатель КГБ, направил в ЦК КПСС письмо «О планах ЦРУ по приобретению агентуры влияния среди советских граждан». Не ясно ли, что наше «благоволение к иностранцам» вполне подпадало под термин «агентура влияния», которым в тот момент наверняка то и дело оперировали в аппарате ЦК? А другое письмо того же Андропова, направленное в ЦК в феврале 1977 года и имевшее результатом специальное постановление Секретариата ЦК, гласило: «Спецслужбы и пропагандистские центры США активизировались в отношении тех лип, которые работали на важных государственных и партийных постах, с тем, чтобы во враждебных нашей стране целях завладеть их архивами, дневниками и воспоминаниями». Конечно, в Отделе рукописей не было архивов таких лиц, но очевидно, что это постановление делало подозрительными любые наши сношения с иностранными учеными.
Через некоторое время до нас дошел слух о том, что в библиотеке работает комиссия ЦК, присланная для расследования по нашему письму. Именно слух, так как не только со мной, что было бы естественно, но и с авторами письма никто не беседовал. Комиссия, как выяснилось позже, состояла из уже упоминавшегося Пашина и совершенно неизвестного мне сотрудника Министерства культуры Зайцева. Комиссия сидела в парткоме и приглашала туда для бесед только наших оппонентов. Вся «работа» ее продолжалась три дня.
Я не могу сама свидетельствовать о происходившем далее: меня так и не допустили пред светлые очи этих ревизоров. Я даже не знаю, как выглядел пресловутый Пашин, хотя знаю о нем немало. Непотопляемый, как и большинство рядовых цековских функционеров, сегодня он принадлежит к компании библиотековедческих «корифеев», оккупировавших небезызвестный Институт культуры в Химках. Как и другие творцы долголетнего упадка, постигшего главную библиотеку страны (Карташов, Фенелонов и прочие), теперь этот отставной партийный функционер обучает там молодое поколение сеятелей культуры.
А о том, какую роль он играл в те годы, командуя по должности учреждениями культуры, я узнала, кроме собственного опыта, из совершенно неожиданного источника. Недавно мне попалась книга воспоминаний К. Г. Левыкина, который в 1976—1992 годах был директором Исторического музея. Простодушное это сочинение — подлинный автопортрет человека, целиком принадлежащего своему времени и ограниченного партийной идеологией, но человека субъективно честного и поэтому не пытающегося как-то приспособить к сегодняшним взглядам свои тогдашние действия.
Свободное копирование
