Я занималась архивом Гершензона, изо всех сил стремясь закончить работу, написать обзор и уйти совсем из отдела. Было слишком тяжело своими глазами наблюдать, как легко, оказывается, разрушить то дело, на которое ты положил всю жизнь. Но весной 1978 года мы все-таки решили попробовать остановить этот процесс.
Время для подобной акции было мало подходящее: шел период глухого застоя. Новая редакция конституции, принятая в октябре 1977 года, в специальной (6-й) статье закрепила «руководящую и направляющую» роль КПСС. Особый указ Президиума Верховного Совета СССР определял административную ответственность «за нарушение правил охраны и использования памятников истории и культуры». К этому документу можно было прибегать и во благо и во зло — в зависимости от цели. Но внешне было тихо — ни шумных взвизгов в прессе, ни политических процессов. И показалось, что можно попробовать защитить своеважное культурное дело.
Тут надо вспомнить фигуру Георгия Поликарповича Фонотова. Довольно известный тогда (да и до сих пор, думаю) в библиотечных кругах, человек этот в 70-е годы был заместителем В.В. Серова в министерском Управлении библиотек. Я была довольно давно с ним знакома, встречалась на разных заседаниях, на нашем библиотечном Ученом совете, членом которого он, кажется, был или просто туда приглашался. Он казался человеком разумным и более или менее порядочным.
В сложившейся у нас ситуации я решила, что стоит посоветоваться с ним. Сейчас, возвращаясь памятью к этому эпизоду, я начала спрашивать всех, с кем беседовала о прошлом, обращались ли мы сперва к своему руководству, к дирекции библиотеки. Сама я ничего подобного не помнила. Помнила только Мариэтта: она и ходила к директору - но разговор был безуспешен. Сикорский сказал ей: «Делайте шаги, я вас прошу, навстречу молодому руководителю». Думаю, что с самого начала, а особенно после утверждения дирекцией новых правил обслуживания читателей нашего отдела, говорить с руководством ГБЛ не имело никакого смысла. Жаловаться уже приходилось не только на Кузичеву, но и на поощряющих ее Соловьеву и Сикорского.
После долгих колебаний я позвонила Фонотову и попросила о свидании. Вероятно, Серов был в отпуске или долго болел - иначе нельзя объяснить, почему я миновала его и во всей последующей истории он никак не фигурировал. Мы беседовали с Фонотовым очень долго, часа два. Я сразу попросила его оставить в стороне щекотливость моего положения, когда я подвергаю критике действия своей преемницы, которую сама выдвинула, и поверить, что у меня нет какой бы то ни было ревности и личных амбиций. Что дело идет о гораздо более общих проблемах, важных для развития науки и культуры. Казалось, он очень хорошо меня понимает и сочувствует. Выслушав, задумался и сказал, что готов помочь, - у него есть с кем посоветоваться и в отделе агитации и пропаганды ЦК, и в отделе культуры (библиотека наша, как и другие учреждения культуры, подчинялась сразу двум Отделам ЦК: и культуры, и агитпропу). Через несколько дней он сообщил, что рассказал там о происходящем, — его просили передать нам, чтобы мы обратились туда с письмом, изложив все наши претензии к новому руководству. Уже не очень-то и новому: это было весной 1978 года, и, значит, Кузичева заведовала отделом больше полутора лет.
Мы начали сочинять свое письмо — первое из многих обращений сотрудников Отдела рукописей в разные инстанции, написанных уже без моего участия, в разном составе авторов, - но одинаково, вплоть до нынешнего дня, в лучшем случае безрезультатных, а в худшем, как в этом первом случае, - принесшем лишь вред.
Письмо это и материалы созданной адресатом для расследования комиссии тщетно пытались для меня разыскать в РГАНИ (бывшем архиве ЦК КПСС).
Текст письма, конечно, сохранился в наших личных архивах. Сохранилась даже некоторая его «творческая история»: есть первоначальный текст на машинке с правкой рукой Мариэтты и второй экземпляр машинописного текста, учитывающий уже эту правку. Исправления в основном подчеркивают бюрократически-авторитарный, антинаучный характер всего «нового курса» руководителя отдела.
Свободное копирование
