Позиция, занятая новой заведующей, проявлялась во всем. Несколько человек по различным мотивам вошли в ближайшее ее окружение, в том числе любимые сотрудницы В. Г. Зиминой, всегда хвалимые и ценимые мною. Как люди беспринципные, они загодя примкнули к возможной новой руководительнице отдела Тигановой, а потом к Кузичевой.
Но главную роль играли, конечно, сами эти две дамы, быстро нашедшие общий язык. Нина Щербачева рассказывала мне, как она, молодая сотрудница, долго не понимавшая что к чему, была удивлена, когда, вернувшись в июле 1978 года после декретного отпуска, обнаружила, что Кузичева, представлявшаяся ей близким ко мне человеком, оказалась такой же «гестаповкой», какой молодежь уже считала к этому времени Тиганову.
Новые начальницы начали последовательно искоренять дух служения науке, царивший прежде в отделе. Если ранее руководящая задача архивиста понималась нами как помощь исследователю в отыскании кратчайшего пути к максимуму нужных ему материалов — и так воспитывались молодые архивисты, то теперь главной задачей стало ограничение доступа к документальным источникам. Из слуги ученого архивист становился вооруженным охранником, не допускающим к ним исследователей. Искоренялся и дух взаимного доверия. Документы охраняли не только от исследователей, но и от сотрудников.
Вскоре все мы с изумлением обнаружили на входе в хранилище табличку с надписью «Посторонним вход запрещен». Это мы, сотрудники отдела, стали посторонними! Доступ туда теперь был возможен только для хранителей, строго проинструктированных начальством. Вслед за тем было запрещено задерживаться в рабочих комнатах позже официального окончания рабочего дня (17.30), и двери в них в это время запирали. На собрании коллектива в апреле 1978 года, возражая на наши протесты, Кузичева заявила, что это запрещено правилами внутреннего распорядка библиотеки, утвержденными в 1973 году. Мы проверили: ничего подобного в них не говорилось. Но это была далеко не единственная ее публичная ложь. На том же собрании она объявила об умопомрачительном запрещении сотрудникам иметь на своем рабочем месте нужные им для работы личные книги — запрещение предусматривалось будто бы теми же правилами. Уверенная, что и это беспардонная ложь, я не поленилась и в тот же день опросила нескольких заведующих отделами. Разумеется, все они (заведующие двумя научно-исследовательскими отделами И.П. Осипова и Р.З. Зотова, зав. Отделом редких книгЕ.Л. Немировский, зав. Отделом каталогизации О.И. Бабкина) в один голос сказали, что это вранье и все сотрудники пользуются нужными им личными книгами.
На требования читателей теперь систематически следовали отказы с бессмысленной формулировкой «не по теме». Бессмысленной, так как хранитель не может вообще судить о границах научного замысла исследователя, но особенно возмутительной, когда решать берется дежурная, пусть даже заведующая залом, по объему своих знаний способная только выдать заказанные документы. Однако именно такой порядок стал последовательно внедряться в отделе.
Особенно решительно пресекалось копирование документов для исследователей. По нашим правилам, разрешение советским исследователям на фото- или ксерокопирование давал заведующий отделом.
И новая начальница, не желая ни в коем случае принимать положительное решение, беззастенчиво спрашивала у сотрудников: «Под каким предлогом нам ему отказать?» Из планов сотрудников была просто-напросто исключена такая функция, как консультации читателей о составе и содержании материалов. Понятно, какую помощь оказывал у нас читателю тот сотрудник, который сам описал интересующий исследователя архив или рукопись. Теперь это запрещалось и называлось «утечкой информации».
Свободное копирование
