А к концу моего заведования отделом (не помню точно, в каком году, но, думаю, в 1976-м) с ним был проделан трюк, подобный некогда испробованному по отношению к Володе Кобрину.
Рукописи, переплеты которых были украшены драгоценными камнями или драгоценными металлами, хранились у нас в сейфе. Для описания таких рукописей хранители выдавали их из сейфа сотрудникам с тем, чтобы они, не оставляя их у себя в столах или шкафах до конца работы, каждый день сдавали обратно в сейф. Неволин, засиживаясь поздно на работе (наш читальный зал работал до 10 часов вечера, что позволяло сотрудникам задерживаться вечерами в отделе), иногда уходил уже в отсутствие хранителей. В этом случае он оставлял такую рукопись на столе у главного хранителя. Это, конечно, было нарушением инструкции, на что до поры никто не обращал внимания и чем, как я полагаю, Тиганова решила при первом удобном случае воспользоваться.
Неволин описывал Евангелие, на переплете которого были серебряные накладки с декором. И, также задержавшись вечером, отнес его, уходя, в комнату хранителей. Утром, придя за ним, он обнаружил, что одной накладки, средника, не хватает, - они вообще плохо держались на переплете. Хранители уверяли, что никто из них еще не трогал рукопись. Поискали вокруг — накладки не было. Это уже было ЧП, пошли докладывать по начальству.
Тиганова, разумеется, докладывала мне в привычном ей ключе заушательства, подчеркивая пренебрежение Неволина к соблюдению правил («о чем я вам не раз говорила, но вы мер не принимали!»). Неволин был расстроен. Лида Балашова, лучший наш хранитель, обладавшая даром находить любую рукопись, нечаянно «заставленную», то есть при расстановке помещенную не на свое место (в большом архивохранилище это может стать пропажей на долгие годы), заверяла меня, что все обыскала и в комнате хранителей накладки нет.
Не будь в прошлом истории с Кобриным, я, возможно, не знала бы, что делать. Но тут я не колебалась. Я распорядилась собрать всех сотрудников отдела у меня в кабинете и обратилась к ним с речью. Рассказав о пропаже, я попросила всех поискать у себя - вдруг накладка каким-то образом попала к ним среди других материалов. «Если же пропажа не обнаружится, - сказала я, - придется обратиться в уголовный розыск и тогда последствия для всех нас будут гораздо более тяжелыми». Больше всего я боялась, что накладка будет каким-то хитроумным способом подброшена в один из уголков владений Неволина, чтобы можно было его обвинить. Но этого не случилось. Не помню: возможно, он и сам этого боялся и сидел у себя до самого закрытия отдела. Во всяком случае, на следующее утро, едва мы появились на работе, мне позвонила Лида, попросив прийти и посмотреть, где она нашла пропавший средник. Завернутый в бумажку, он лежал на верхней же папке в том шкафу, который накануне был обыскан по листочку.
Понятно, что, как и в истории с Кобриным, обвинять Тиганову оснований не было. Теперь, при напряженных отношениях с Сикор-ским, это оказалось бы еще сложнее, чем тогда. Но следовало все-таки попробовать освободиться от нее, используя открытый ее конфликт с подчиненными, мешающий делу. А я на это и тут не решилась. Как не решилась использовать и то обстоятельство, что Тиганова была или во всяком случае считалась специалистом по литературе XVII века, а все острые проблемы, которые предстояло решать заведующему отделом, относились к современности и, следовательно, нужно было искать другую кандидатуру с соответствующей специальностью.
Вместо того чтобы за оставшееся мне уже явно короткое время думать прежде всего о том, кому передать отдел, я все еще легкомысленно отмахивалась от поисков преемника. Занятая любимой работой, в которой, как мне казалось, только-только начало все удаваться, я втайне от самой себя, как теперь понимаю, надеялась, что, быть может, пока пронесет. Не пронесло.
Свободное копирование
