Как мог Сикорский ухитриться одновременно допустить единодушное одобрение нашего перспективного плана на ученом совете и, следовательно, нашего подхода к обработке и использованию документальных материалов, параллельную публикацию моей статьи об этом в печатном органе библиотеки, главным редактором которого он был, — и предпринимать первые шаги к компрометации нашей деятельности, я не понимаю до сих пор.
Первый шаг был таким. Летом 1974 года он поставил мой отчет на дирекции. Как всегда, была создана комиссия, знакомившаяся с работой отдела. С самого начала ее деятельности мы почувствовали, что ей предписан обвинительный уклон. Существующим недостаткам придавалось чрезвычайное значение, несуществующие выдумывались. Моя попытка апеллировать к Соловьевой - не только близкому человеку, но прежде всего нашему куратору, уже несколько лет как бы отвечавшему вместе с нами за все, что мы делали, не имела никакого успеха. Какая там близость! Она не только ни разу не поговорила со мной как друг, но уже при этом первом сигнале опасности с каменной физиономией заявила мне, что не понимает моих претензий: просто свежий глаз видит то, чего мы сами не замечаем, все нормально.
Действительно, в результате ничего катастрофического не произошло: ну, покритиковали на дирекции, подумаешь... Но я поняла, что Сикорский запасается аргументами на случай, если я не захочу добровольно освободить свое место.
Положение стало серьезным. Кто из сотрудников отдела мог быть выдвинут на мое место? Зиминой оставалось лишь несколько лет до пенсии, и близость ее ко мне была известна (теперь уже, конечно, и директору). Защитившая только что докторскую диссертацию Ю.И. Герасимова была еще старше ее и к тому же беспартийной, как и Чудакова, заканчивавшая в это время свою докторскую. О более молодых кандидатах наук, например, Рыкове или Зейфман, по разным причинам речи не могло быть. Скорее всего могли назначить Л.В. Тиганову. Именно она и стала одним из главных фигурантов описываемых далее событий. Вот почему не могу не рассказать об обстоятельствах ее появления в нашем отделе.
И.М. Кудрявцев, который к концу 50-х годов был одержим идеей создания группы из разных специалистов-«древников», начал ее сколачивать (он стремился к тому, чтобы каждую рукопись описывал с точки зрения своей специальности лингвист, литературовед, историк и искусствовед). Такая группа понемногу формировалась. Но, кроме него самого, все еще не было именно специалиста по древнерусской литературе. И тут один из его коллег (Прокофьев, кажется) порекомендовал свою ученицу Тиганову. За несколько лет до этого она защитила у него диссертацию о Симеоне Полоцком, а потом уехала с мужем в Германию, где он представлял какое-то наше ведомство.
Кудрявцев побеседовал с ней, и она ему понравилась. Меня в этот момент в отделе не было, и он не мог сразу познакомить нас. Сговорились, что она на другой день встретится со мною в отделе кадров: Кудрявцев не сомневался и в моем одобрении и полагал, что можно будет сразу приступить к процедуре оформления.
Однако мне она сразу остро «не показалась». Я и раньше и потом много раз убеждалась, что первое впечатление редко меня обманывает, - но осуждала себя за это и считала, что не вправе действовать на основании его. В данном случае я даже не могла точно сформулировать, что пришлось мне не по вкусу, и лишь впоследствии попыталась отдать себе в этом отчет.
То ли не отвечал моему представлению о серьезном ученом и, как у нас в отделе полагалось, фанатике науки ее туалет, какая-то модная шляпка, надетая набекрень. То ли проскользнувший в рассказе о себе свойственный ей (как потом оказалось) шовинизм: на мой вопрос, почему она уехала из своего родного города Уфы и училась в пединституте в Москве - ведь в Уфе есть университет, - она ответила, что титульная нация русским там хода не дает. Не то чтобы я питала какую-то особую симпатию к башкирам, но в угнетенный ими русский народ мне не верилось. И лицо ее, с пустыми и вместе с тем хитрыми глазами, мне не понравилось. Одним словом, я сказала ей, что подумаю, и просила позвонить на следующей неделе.
Вернувшись к себе, я решительно сказала Кудрявцеву:
— Эту фифу я не возьму! Как она могла вам понравиться?
Он даже не слишком спорил, и мы продолжили свои поиски литературоведа-древника. Но никто не подворачивался, и примерно через месяц он начал настаивать на прежней кандидатуре. В конце концов я сдалась, не придавая этому особого значения.
С первого взгляда Тиганова не понравилась не только мне. Проницательнее всех оказался Саша Зимин. Через много лет Валя Зимина рассказала мне, что, встретив Тиганову в первый раз на лестнице в Отделе рукописей, где он постоянно занимался, он спросил у жены: «Что это за красотка с глазами убийцы появилась у вас?»
Свободное копирование
