Но на этом смех и кончился. Через неделю в издательство пришел приказ Госкомиздата, где 34-й выпуск «Записок» с публикацией Морозова и намерение (!) издательства напечатать обзор архива Булгакова были названы идейными ошибками. Мильчин получил взыскание. Оперативно отреагировал на этот приказ и Сикорский: его приказом я была отстранена от должности ответственного редактора «Записок» и во главе их поставлена курировавшая наш отдел заместитель директора Н.Н. Соловьева. Мало того: одновременно ей, а не заведующему отделом, как бывало всегда, доверили теперь возглавлять нашу экспертную Комиссию по комплектованию.
Думаю, что именно история с Булгаковым имела решающее значение для Сикорского. Он не желал больше никаких неприятностей, которых можно было, как он убедился, ожидать от Отдела рукописей, и начал постепенно подбирать материал для ускорения моей отставки. Однако ситуация уяснилась не сразу, и некоторое время казалось, что после этой передряги все снова пошло благополучно. Я все еще была уверена, что уж с Соловьевой-то всегда договорюсь, — хотя уже мелькала мысль, что в новой обстановке времена нашей тесной близости ушли в прошлое.
В 35-м выпуске работа Мариэтты была заменена другими ожидавшими печатания статьями и публикациями. Но мы, как ни удивительно, вовсе не думали признавать поражение окончательным и намеревались вернуться к своему замыслу. Правда, не сразу. В течение 1974 года готовился к печати очередной выпуск «Записок», но он был тематическим и весь посвящен 150-летию восстания декабристов. Однако в следующем 37-м выпуске мы решили попробовать еще раз.
Прежде всего следовало договориться с Соловьевой. Я понимала, что ей вовсе ни к чему были конфликты с директором и еще менее с каким-нибудь высоким начальством, но она, надо отдать ей должное, в вопросе о Булгакове все-таки предоставила мне свободу действий: добьешься — печатай.
Теперь представим себе, чего мы хотели добиться: заставить Госкомиздат отступить от своего, лишь недавно изданного приказа, признав, таким образом, пусть и негласно, свои действия ошибочными, а обвинения беспочвенными. Когда же так поступали советские чиновники? Словом, нужно было чудо.
Из тех, кто содействовал в свое время приобретению Отделом рукописей архива Булгакова и сочувственно следил за дальнейшим, все еще влиятельным в правительственных кругах оставался Константин Михайлович Симонов. Право вмешиваться в это дело давал ему и официальный статус председателя Комиссии по литературному наследию Булгакова. И все же мы — точнее, Мариэтта — долго колебались, прежде чем обратиться к нему. Я сперва не совсем понимала ее сомнения и уже готова была привлечь его к нашему делу, но она меня удерживала. И решилась на это только тогда, когда стало ясно, что другого пути нет.
Теперь всякий, кто представляет себе место К.М. Симонова в литературном и вообще общественном процессе его времени и пределы последующей переоценки им этого времени, поймет эти колебания. Он мог выдвинуть такие условия своей поддержки, которые оказались бы гибельными для нашего бескомпромиссного замысла. Но оказалось, что мы ошибались.
Решившись наконец, прибегнуть к его помощи, я попросила его о свидании, рассказала всю историю (хорошо помню нашу беседу в его рабочем кабинете у метро «Аэропорт») и отдала рукопись работы. Он вскоре прочел ее, по-видимому, увлекся и, написав автору восторженное письмо, позволил использовать его как официальный отзыв. А после этого взялся пробивать статью в печать.
Константин Михайлович не посвящал меня в то, какие из своих немалых возможностей он использовал, но чудо он совершил. Новый заместитель Стукалина (и тоже недавний заместитель заведующего отделом культуры ЦК) И. Чхиквишвили дал указание издательству «Книга» принять-таки к изданию отвергнутую прежде работу. Почти не веря в прочность успеха, я отвезла Мильчину осенью 1975 года рукопись 37-го выпуска «Записок» (как я расскажу ниже, в это время я уже знала, что работаю последний год) и ожидала любых последствий. Но ничего не произошло, и в мае 1976 года выпуск был подписан к печати, а осенью книга стала на мою полку рядом с «Избранной прозой» Булгакова, когда-то подаренной Еленой Сергеевной.
Это был неплохой подарок к моей отставке.
Дарственная надпись Мариэтты мне начиналась цитатой из «Мастера и Маргариты»: «И вы, и я — сумасшедшие, что отпираться!»
Кстати о Чхиквишвили. Недавно я вычитала у Войновича в рассказе о сложных переговорах с КГБ, предшествовавших его отъезду за границу, несколько слов об этом персонаже. Он, в частности, приводит там отзыв о нем А. Чаковского: «Хороший, доброжелательный человек... когда он стоял перед необходимостью сделать журналисту добро или зло, Чхи вы- I бирал добро». Войнович, разумеется, справедливо высмеивает саму идею Чаковского о «необходимости» этого выбора. Но в нашем случае Чхи, как они его называли, тоже выбрал добро.
Свободное копирование
