Между тем над нами стоял уже новый директор, и были уже случаи, позволившие понять, что он нам не только не опора, но, скорее, препятствие, что рассчитывать надо только на себя и искать солидную внешнюю поддержку. А общая ситуация в стране, и вытекающие из нее цензурные требования становились все строже. Если сравнительно недавно, печатая в «Записках» обзор только что рассекреченного тогда архива Ларисы Рейснер, я могла подробно рассказать о роли в ее жизни Ф.Ф. Раскольникова и Н.С. Гумилева (я даже знакомила с его письмами к ней приезжавшую в Москву из Парижа вторую жену Раскольникова Музу Васильевну), то теперь само упоминание этих имен в печати снова встречало препятствия. Правда, иной раз удавалось обходить запреты с помощью самых примитивных приемов: так, уже не помню, в какой статье, подчиняясь требованию цензора об изъятии имени Гумилева, я заменила его словами «муж Ахматовой», и этого оказалось достаточно, текст прошел.
Но с работой Мариэтты подобных дурацких фокусов было недостаточно Мы сознавали, что намерены представить на страницах своего ежегодника исследование, вводящее в науку и общественное сознание огромный и взрывчатый материал, значение которого выходило далеко за пределы скромного информационного жанра.
Поэтому к осуществлению своего намерения мы подошли со всей серьезностью. Казалось, Мариэтта приняла все меры, чтобы обмануть бдительность многоступенчатой цензуры. Особо острые и все еще неизданные у нас в стране произведения Булгакова прямо не назывались. Говоря о попытке писателя напечатать «Собачье сердце», исследователь вместо названия употребил обозначение «третья повесть» (две первые в этом контексте - «Дьяволиада» и «Роковые яйца»). Крайне осторожно описаны наиболее щекотливые для печати моменты биографии Булгакова. Например, его телефонному разговору со Сталиным в апреле 1930 года отведено две строки, не содержащие ничего, кроме указания самого факта (хитрость заключалась в том, что к ним была сделана глухая отсылка к журналу «Вопросы литературы» 1966 года, где в более свободное еще время С. Ляндресу удалось кое-что об этом рассказать). В работе заведомо были опущены практически все имена, запрещенные Главлитом.
Но весь этот камуфляж не менял дела. Исследование Мариэтты впервые - и, что весьма существенно, без общепринятых тогда оговорок — показывало читателям трагический жизненный путь крупнейшего писателя, творчество которого было насильственно отторгнуто от общества. Источниковедческая работа, обращенная как будто к узкому кругу специалистов, делала явным преступление, совершенное против отечественной культуры. Вспоминая это, по совести не понимаю, как мы могли надеяться, что одержим победу в своем дерзком замысле.
В поисках весомой поддержки мы обратились за советом к Ю.Б. Кузьменко, тогда инструктору Отдела культуры ЦК КПСС. Ознакомившись с работой, он отнесся к ней благосклонно и рекомендовал издательству «Книга», где печатались наши «Записки», опубликовать ее в очередном выпуске.
Но хотя этот, 35-й, выпуск уже находился в производстве, издательство не удовлетворилось устной рекомендацией Кузьменко. Заведующую редакцией Р.А. Кошелеву продолжали мучить сомнения, и вовсе не по существу работы. Просто было известно, что тогдашний глава издательского дела Б.Н. Стукалин крайне отрицательно относится к Булгакову. Передавали его слова: «Не понимаю, зачем издавать писателя, так и не принявшего советскую власть». Можно понять, почему издательство пожелало получить санкцию Госкомиздата.
Свободное копирование
