В поисках рукописей Герцена - 5

И когда стало известно, что документы, прибывшие из Праги, посту­пили на самом деле не в Академию наук, а в ЦГАОР, который мы дружно ненавидели за царившие в нем драконовские порядки, мы готовы были на любые усилия, лишь бы обеспечить поступление всего, что еще удаст­ся обнаружить за границей и приобрести (в подлинниках или в фотоко­пиях) именно к нам. Мы считали необходимым воспрепятствовать даль­нейшему дроблению этого массива документов по разным хранилищам и ограничению доступа к ним исследователей. В этом я нашла едино­мышленника и многолетнего соратника в Сергее Александровиче и всю жизнь храню благодарную память о нем. Позднее я расскажу, как он под­держал меня в трудное для меня время конца 70-х годов. На томах глав­ного труда его жизни, многотомной биографии Салтыкова-Щедрина, он сделал дорогие мне дарственные надписи. На томе «Салтыков-Щедрин на рубеже 1856—1860 годов»: «Сарре Владимировне Житомирской на до­брую память от одного из старых "литнаследников" с чувством глубокого уважения и симпатии. Москва 12.111.73». Позднее, на томе, вышедшем в 1984 году: «Дорогой Сарре Владимировне Житомирской с благодар­ной памятью о многих и многих делах доброго сотрудничества на поль­зу отечественной науке. С глубоким уважением и чувством симпатии». Последний том, вышедший посмертно, подарила мне уже его вдова.

Так как «Софийская коллекция», в отличие от «Русского загранич­ного архива», представляла собой только небольшую часть архива Гер­цена и Огарева, то ее передача в Москву, являвшаяся, как и передача «пражской коллекции», политическим жестом со стороны оккупиро­ванных нами «братских» стран, лишена была политических же предо­сторожностей. Документы прислали попросту в редакцию «Литератур­ного наследства», они хранились там, пока готовилась публикация, а потом Сергей Александрович распорядился ими по своему усмотрению, передав в 1956 году не в ЦГАЛИ, а в наш Отдел рукописей. Он сделал это уже после того, как «пражская коллекция» была передана из ЦГАОРа в ЦГАЛИ, и я не знаю, как ему удалось обосновать поступление «Софий­ской коллекции» в Ленинскую библиотеку.

Ее описанием занялась я сама. Это и была моя первая работа над документальным наследием Герцена и Огарева. И тогда же, во второй половине 50-х годов, редакция «Литературного наследства» приступила к розыску в архивных учреждениях разных стран хранящихся там писем Герцена. Готовился еще один том, получивший потом название «Герцен в заграничных коллекциях» (т. 64). Эти поиски были в тот момент осо­бенно важны, так как именно тогда начало издаваться научное собрание сочинений Герцена в 30 томах. Решались, таким образом, две задачи. И тут сотрудничество с Ленинской библиотекой стало насущно необ­ходимым: нельзя же было просить зарубежные хранилища о предостав­лении фотокопий (а только о них, разумеется, могла идти речь) храня­щихся у них рукописей и писем, ничем их не компенсируя. Библиотека же могла производить все нужные операции в порядке международного книгообмена, особенно широко развернувшегося к концу 50-х годов.

В этом успешно протекавшем деле был, однако, один существенный, но долго нами не осознававшийся дефект. Так как ранее не было пред­принято необходимое исследование истории постепенного распада и рас­пределения между наследниками того комплекса документов, который Лемке называл «Архив семьи Герцена», то все представления о том, что из него сохранилось и где находилось к нашему времени, были крайне не­определенными. Плохо себе представляли это и сами потомки Герцена, с которыми Макашин вступил в переписку: их ответы (и даже внучки Герце­на Жермен Рист) были неуверенными и предположительными. Ухудшало дело и то обстоятельство, что первоначально интенсивно разыскивались не вообще материалы из архива Герцена, а именно его автографы и, глав­ным образом, письма. И на узко поставленные запросы о них следова­ли столь же узкие ответы. Так, например, никак не удавалось выяснить, что безуспешно разыскиваемая в течение долгих лет рукопись 5-й части«Былого и дум» (о семейной драме) хранится в Амстердамском институте, поступив туда от Владимира Герцена. Самое замечательное, что в Амстер­даме никто и не думал этого скрывать: просто им и в голову не приходило сообщать о ней, отвечая на вопрос, есть ли в институте письма Герцена.

Действовали мы так: сначала Сергей Александрович в результате долгой переписки выяснял местонахождение тех или иных писем, по­том вступали в переписку мы, предлагая обмен на нужные зарубежному партнеру фотокопии. Наша роль была очень важной, но и очень слож­ной Ведь документы, интересующие зарубежные хранилища, чаще все­го хранились вовсе не у нас, и нужно было «хождение по мукам» для получения копий — даже, например, в Пушкинском Доме. Не говорю уже о государственных архивах.