Другой, трагикомический, эпизод произошел в последний день конгресса. Днем прошло заключительное заседание, а вечером предстоял банкет, который итальянское министерство культуры давало гостям на загородной вилле Мадама. К восьми часам за нами в отель должны были приехать автобусы, а пока оставалось несколько свободных часов. Поскольку делегация улетала в Москву завтра рано утром, то Иван Петрович хватился, что не истратил свою валюту, и вознамерился в эти свободные часы купить для себя и родных шгащи-болоньи (тогдашний последний крик моды для советских!). Он позвал с собой Тюлину, но та отказалась под предлогом головной боли и объяснила, что универмаг, где он может все купить, находится рядом. Ему написали на бумажке, что он должен сказать, и он отправился.
На беду за ним увязалась главный редактор библиотечного журнала Витчевская. Надо сказать, что сопровождавшая нашу группу от «Интуриста» переводчица — молодая, цветущая гэбэшная девушка — еще в Москве, в автобусе по дороге в аэропорт, предупреждала, чтобы мы «во избежание возможных провокаций» не ходили в Италии поодиночке. Упомянутая старая дама поняла это буквально и боялась хоть на минуту оказаться одна на улице. А тут такой спутник, как Иван Петрович!
По-видимому, первое столкновение с капиталистическим прилавком так оглушило ее, глаза так разбежались, что она мгновенно потеряла своего спутника из виду. Туда, сюда — нет его! А он, как потом рассказал, не обеспокоился, решив, что она что-то купила и сразу ушла, ничего ему сказав. Такой нелепый поступок был бы вполне в ее духе.
Кондаков моментально купил свои плащи, вернулся в отель, и мы, в нарядных туалетах, начали постепенно собираться в вестибюле, чтобы ехать на банкет. Все прекрасно — но редакторша-то не вернулась, хотя прошло не меньше трех часов. Переводчица была уже вне себя. Мы-то (хорошо понимали, что пропавшую нашу коллегу никак нельзя заподозрить в желании остаться на Западе, — но отвечавшая за нас девица вовсе не была так уверена. Мы предлагали звонить в полицию, но она по ка-j ким-то соображениям изо всех сил отбивалась от этого предложения.
Спустились другие участники конгресса, иностранцы, жившие в том же отеле. Демонстрировать при них нашу тревогу было неприлично. На улице сигналили автобусы, напоминая, что мы опаздываем. Наконец я решилась развязать эту ситуацию.
- Поезжайте, - сказала я переводчице, — я останусь, подожду еще час, и если она не вернется, с помощью портье позвоню в полицию.
Все почему-то сразу успокоились и уехали. А я уселась в вестибюле в кресло и стала листать валявшиеся на столах журналы. Ждать час мне не пришлось. Минут через двадцать открылась наружная дверь, и два карабинера ввели под руки еле плетущуюся, рыдающую нашу пропажу. С помощью горничной я отвела ее в номер, уложила в постель, дала какое-то лекарство. Она боялась отпустить меня и, все захлебываясь слезами, рассказывала о пережитом ужасе. Потеряв Кондакова в магазине и, конечно, сразу смертельно испугавшись (поодиночке, провокации!), она бросилась к выходу (уже не до покупок!), но, оказавшись на улице, пошла в противоположную от отеля сторону.
Прошло несколько минут, и она поняла, что заблудилась. Но обратиться к полицейским? Ни за что! К прохожим? Еще страшнее! К тому, что она ни слова не могла связать ни на одном из заграничных языков, прибавилось возникшее вдруг сознание, что она не помнит даже названия отеля, где живет. И вот она целые часы ходит по чужому городу, считая, что погибла... А остановившие в конце концов плачущую старую женщину итальянские мальчики-карабинеры быстро поняли, в чем дело, куда-то позвонили и доставили ее по назначению.
При всем давнем уже презрении к этой глупой старухе, ее было очень жалко. Все уродство воспитавшей ее системы отражалось на ее заплаканном лице.
Свободное копирование
