А. А. Зимин и

В первой половине 60-х годов общее внимание в исторической науке, да и в общественно-гуманитарной жизни привлекла проблема «Слова о полку Игореве» - в связи с работами А.А. Зимина. Сугубо научный во­прос цековские блюстители единственно верной истории отечества и его культуры обратили в острую политическую проблему. Положение науки в тоталитарном обществе было продемонстрировано с максимальной полнотой. Попытка поставить под сомнение традиционную датировку возникновения «Слова», древнейшего памятника русской литературы, разрушавшая принятую хронологию ее истории и тем самым, как счи­тали официальные идеологи, покушавшаяся на утвердившиеся основы национального самосознания, была по указанию свыше насильственно пресечена. А сам способ обсуждения этой чисто академической про­блемы в 1963—1966 годах обнажил сохранившуюся в неприкосновенном виде и после всяких «оттепелей» недопустимость в советском обществеполноценных научных дискуссий. Сама точка зрения ученых, включив­шихся в полемику, в этих условиях неизбежно становилась не просто их внутренне обоснованным, чисто научным взглядом на обсуждаемую проблему, но и некой политической позицией. И даже такие достойные люди, как Д.С. Лихачев, так или иначе оказывались в этих событиях в далеко не благородной роли.

Я не могу сказать, что была прикосновенна к этой истории: далекая от того, чтобы считать себя достаточно компетентной в предмете спора, я не могла примыкать ни к сторонникам Зимина, ни к его оппонентам. Но, с одной стороны, Саша Зимин был близким человеком, много­летним другом, в научной добросовестности которого и в характерной вообще для его трудов опоре на исчерпывающий круг источников я не могла сомневаться. С другой - мне была отвратительна та шовинисти­ческая свистопляска, которую устроили вокруг его смелой, пусть даже ошибочной гипотезы. Поэтому, и не имея своего мнения по существу, я разделяла с Зимиными все их возмущение происходившим.

Не могу забыть, как первый раз услышала от Зимина об его откры­тии. Мне и до этого случалось видеть его в увлечении той или иной сво­ей работой, каждая из которых становилась в определенной мере новым словом в науке. Ведь он был постоянным посетителем нашего читаль­ного зала с 1940-х годов и в его стенах сделал немало своих открытий. Но никогда я не видела его в таком возбуждении, как в тот день, когда он, приехав из Ярославля, где нашел рукопись, которой, по его мнению, занимался в XVIII веке тамошний архимандрит Иоиль Быковский, во­рвался ко мне в кабинет и с восторгом показал найденную им между ли­стами этой рукописи прядь волос, принадлежавшую, как он утверждал, самому Иоилю. Я сперва подумала, что он меня разыгрывает, — Зимину свойственны были разные подшучивания и розыгрыши. Но он говорил всерьез.

Тогда я спросила: «Если даже это так, то что это доказывает?» А он с горящими глазами принялся убеждать меня, что это мелкий, но важный штрих в системе его доказательств. Мне оставалось только предложить ему малость охолонуть, прежде чем обращаться к таким штрихам. Раз­говор, по-видимому, происходил году в 1962-м или в начале 1963-го.

А события вокруг его концепции начались тогда же. Закончив боль­шую монографию о «Слове», где он доказывал, что оно написано уже упомянутым Иоилем Быковским на основании «Задонщины» (а не на­оборот, как до того времени считалось и считается до сих пор — что «За-донщина» написана на основании «Слова»), Зимин в феврале 1963 года выступил с докладом в Ленинграде. Гипотеза его вызвала возражения всего круга присутствовавших питерских «древников». Сперва казалось, что это продолжение давних уже споров о «Слове» и его датировке. Срав­нительно недавно, например, высказывал сомнение в традиционной да­тировке французский ученый Андре Мазон. Но дальше произошло то, что могло происходить только в такой стране, как наша, лишенной и в науке элементарных правовых норм.

Вместо того, чтобы опубликовать монографию Зимина, а потом предоставить слово его оппонентам, ее не дали обнародовать. Кончи­лось тем, что она была отпечатана на ротапринте в количестве 100 эк­земпляров, как материал для обсуждения. Понятно, что это было не издание, а лишь предоставление противникам Зимина возможности его опровергать. Мало того: обсуждение сделали закрытым — как будто обсуждались проблемы обороноспособности страны! А после обсужде­ния и стенограмма, и все экземпляры ротапринта были у его участников изъяты и переданы в спецхран Архива АН СССР!

Возможность же громить Зимина — громить непристойно, вплоть до обвинений в сионизме (разумеется, академик Рыбаков) — была ис­пользована на полную катушку. Библиографы подсчитали теперь, что за последующие два года в печати появилось более 20 статей против моно­графии Зимина (лишь в 1966 году - 14) — и ни одной в его защиту. Хотя, как известно, к его точке зрения присоединился ряд крупных ученых, например, академик В.В. Виноградов, а в закрытом обсуждении прин­ципиально отказались участвовать М.Н. Тихомиров и Ю.М. Лотман. На страницах печати публиковались как серьезные соображения не со­гласных с Зиминым ученых, так и дешевая «публицистика» с заголов­ками типа «"Слово" — наша национальная гордость». Но ни один уче­ный, согласившийся с выводами Зимина, не получил доступа к печати. Спорная проблема осталась не исследованной до четких выводов, и это положение сохраняется вплоть до настоящего времени, когда многих тогдашних бойцов уже нет в живых.

Для нас, свидетелей той борьбы, вместе с Сашей и Валей тяжело переживавших все ее этапы, она стала одним из символов режима: при смягчении методов власти по сравнению со сталинским временем — не­зыблемость ее основы, лжи и запрета.

Вспомню теперь обстоятельства не самые важные, но интересные для меня и вместе с тем характерные для нашей тогдашней жизни.