Вернусь к нашей собирательской деятельности в те годы. Еще более скользкой почвой, чем рукописи эмигрантов, было собирание мемуаров бывших обитателей ГУЛАГа. Кульминация этого пришлась на самый конец 50-х и первую половину 60-х годов. Люди, оказавшиеся на свободе после 1956 года, стремились письменно запечатлеть свой трагический опыт. В большинстве случаев они не надеялись на публикацию, а хотели только сохранить свои воспоминания для потомства. А так как государственные архивы, кроме ЦГАЛИ, фактически не собирали рукописи частных лиц, и, кроме того, люди по привычке им не доверяли, то такие рукописные мемуары поступали преимущественно в библиотеки или музеи. В том числе и к нам.
Мы не решались привлекать внимание к этому направлению своего собирания и чаще всего не давали соответствующую информацию в «Записках». Но и при этом, приобретая их, мы сознавали, что ходим «по тропинке бедствий», всегда сомневаясь, не последует ли завтра грозный окрик сверху. Он, действительно, вскоре последовал, но сделано это было, в духе сравнительно вегетарианского хрущевского времени, более элегантно. Однажды заведующих рукописными отделами учреждений культуры и науки пригласили на совещание в Главное архивное управление, где перед нами выступил заместитель директора ИМЭЛ (Институт Маркса - Энгельса — Ленина) Г.Д. Обичкин. Он толковал нам, что последние съезды партии оставили в прошлом темные страницы советской истории, определявшиеся «культом личности», но, понятно, они в будущем будут изучаться историками. Поэтому очень важно, чтобы рукописи воспоминаний о них не рассеивались во множестве по разным хранилищам. Теперь они будут собираться в особом фонде в руководимом им институте, где создадут все условия для их сохранности и использования. То, что уже находится в том или ином хранилище, пока не изымается, следует только ограничить доступ. Дураков среди присутствующих не было, и картина была ясна.
А через некоторое время последовал памятный мне случай, прямо вытекавший из этого нового порядка. Ко мне пришел очередной мемуарист, бывший зэк, с предложением передать Отделу рукописей свои автобиографические записки. Следовало бы сразу объяснить ему ситуацию, но он с первых же слов произвел на меня сильное впечатление: ясно стало, что дело идет не о рядовых мемуарах. Это был пожилой и очень больной человек, но и сейчас видно было, каким могучим красавцем он был когда-то и что сделала с ним жизнь. Он коротко объяснил, что долго являлся нашим резидентом сначала в Европе, потом в Америке, впоследствии был репрессирован и, пройдя все круги ада, удивительным образом выжил. И все это описано в его двухтомных мемуарах.
Приобретать их после прямого запрета было слишком опасно, и мне следовало сразу направить его в ИМЭЛ. Но я не смогла преодолеть острое желание познакомиться с рукописью и, может быть, найти способ все-таки оставить ее у нас.
Был конец рабочего дня, и я, сославшись на необходимость сразу идти домой, предложила моему собеседнику проводить меня до троллейбуса и договорить по дороге. Оказалось, что его рукопись, два переплетенных толстых машинописных тома с множеством вклеенных фотографий, у него в портфеле в гардеробе. На улице я предложила ему дать мне ее прочесть, прежде чем решать вопрос о приобретении. Я никогда так не поступала, все предложения проходили у нас принятую формальную процедуру, но тут одинаково велик был и соблазн, и страх.
Прочтя рукопись дома, я поняла, что не ошиблась, что это уникальный документ, раскрывающий самые потаенные факты деятельности нашей внешней разведки. Автор оказался за границей еще в 1919 году, в 20-х получил советское гражданство и с большим успехом стал работать в нашей разведке. В начале 30-х годов он вел жизнь богатого эмигранта-бизнесмена, предприятия которого действительно процветали и в Европе, и в Америке. Помогала ему красавица-коммунистка (если мне не изменяет память, румынская), на которой ему приказали для конспирации жениться, но с которой он потом был счастлив во вполне реальном браке. Все это читалось как увлекательный авантюрный роман, а многочисленные фотографии (сохранившиеся, как он мне объяснил, у его тетки и полученные им после освобождения в 1954 году) подтверждали полную достоверность. Но более всего взволновало меня описание роли, отведенной автору в подготовке убийства Троцкого. Оно показывало, какой широкой и многовариантной была эта операция. Легко представить себе, как меня тогда потрясло прочитанное. Ведь мы еще ничего не знали, кроме самого факта убийства и имени Района Мерка-дера, а об организации убийства советскими спецслужбами могли только догадываться.
По словам автора, после убийства Троцкого, осуществленного без его участия, он был вызван в Советский Союз (будто бы для получения ордена), вскоре арестован, но почему-то не расстрелян, а отправлен в лагерь, где, несмотря на несколько покушений на его жизнь, чудом выжил, хотя могучее здоровье было подорвано.
Должна признаться, что, прочтя все это, я испугалась. Полугодом раньше я не задумалась бы взять рукопись, заложив ее в спецхран. Но теперь, после прямого запрета, не решилась. И когда он, как мы условились, позвонил мне через неделю домой, я предложила отдать рукопись в ИМЭЛ. Уже из телефонного разговора мне стало ясно, что опытный этот человек и не подумает следовать моему совету. Он прислал кого-то за рукописью, а я долго мучилась угрызениями совести — что, если из-за моей трусости рукопись вообще не сохранится?!
Свободное копирование
