В деловой моей жизни 60-е годы как-то сливаются в памяти в единое чувство постоянного успеха. Вся деятельность Отдела рукописей разворачивалась с максимальным размахом: ни раньше, ни, конечно, потом не удавалось сделать столько важного и нужного. Хотя собственная моя научная работа в те годы была почти заброшена, это казалось не так уж важным. Как всегда у людей нашего времени, не могло быть никакой уверенности в том, что сложившиеся благоприятные условия долговечны (в чем, как известно, мы вскоре и убедились), — и надо было ими пользоваться, пока не поздно. Важнейшую роль играло и то обстоятельство, что с 1958-го по 1972 год библиотекой управляли один за другим два директора, поощрявшие наши замыслы и дела: И.П. Кондаков и О.С. Чубарьян.
Роль их была, однако, разной. Оган Степанович, единственный на моей памяти из директоров библиотеки широко образованный, по-настоящему интеллигентный и высоко порядочный человек, тем не менее, Отделом рукописей занимался мало. Он просто доверял мне и, если нужно было, защищал. Другое дело - Иван Петрович Кондаков. Никто не сделал больше него для отдела, в его процветании он видел свое кровное дело.
Всегда вспоминая его с благодарностью, я с некоторым недоумением останавливаюсь в памяти перед загадкой его личности. Как смог человек, прошедший специфическую школу советского партийного и государственного функционера, успешно поднявшийся по ее ступеням до заместителя союзного министра, сохранить в себе базовые ценности преклонения перед литературой и наукой, мало того — необъяснимую для подобной биографии порядочность, никогда не позволявшую ему уклоняться от ответственности или сваливать вину на подчиненных, даже если именно они побудили его к решению, за которое его трепали? Потом мне в какой-то степени напоминал его Горбачев своей способностью идти на смелые решения, не всегда просчитывая последствия.
Было нечто общее и в их жизненном пути, хотя они дошли до вершин совершенно разного уровня.
Приняв от Богачева библиотеку, он вскоре пожелал познакомиться с Отделом рукописей, обошел все помещения, поговорил не только со мной, но и с сотрудниками, и сразу понял невозможность оставлять отдел долее в сложившемся положении. Интенсивное собирание рукописных материалов в предшествующее десятилетие настолько расширило их объем, что мы просто задыхались в помещениях, даже сразу после войны с трудом вмещавших фонды. Смехотворно мал и неудобен был читальный зал, где исследователям приходилось работать за тремя длинными общими столами, где трудно было разложить как следует и рукописи, которые они изучали, и нужные им книги, и собственные бумаги. А постоянный проход читателей через хранилища! Да что говорить - нужны были радикальные меры!
Вот их-то и предпринял почти сразу Кондаков. Освободили двухэтажный флигель, в конце XIX века пристроенный к Пашкову Дому и тогда некоторое время использовавшийся для читального зала библиотеки (именно поэтому на стене флигеля со стороны Знаменки висела мемориальная доска о том, что здесь когда-то занимался Ленин); потом там было одно из книжных хранилищ библиотеки. Во флигеле началось строительство для нас. Вокруг предстоящего переезда разгорелись страсти: старые сотрудники возмущались самой идеей покинуть помещения в Пашкове Доме, которые отдел занимал сто лет, с 1862 года, тем более что приближался этот самый столетний юбилей Румянцевского музея. Но и я, и разделявшие мое мнение сотрудники, а главное, директор, были тверды. Исторические чувства вполне понятны, но сохранение национального достояния важнее, а в старых помещениях рукописи подвергались постоянной опасности и могли погибнуть.
Свободное копирование
