Оттепель и архивные дела - 5

О возможности приобрести архив Брюсова мне сообщил С.В. Шервинский. Удивляюсь теперь тогдашнему полному своему невежеству. Мне и в голову не могло прийти, что вдова Брюсова Жанна (Иоанна) Матвеевна Рунт жива, здорова и за прошедшие уже тридцать с лишком лет превратила фактически свой дом в музей-архив покойного мужа. Там работали исследователи, готовились публикации и разнообразных ма­териалов времени Брюсова, и его собственного наследия. Все это было далеко от моих интересов, и я не только никогда об этом не слышала, но даже не представляла себе, что в наше время в Москве дом может на­ходиться в частном владении. Жанна Матвеевна Брюсова работала над архивом и сама, и с помощью своей ближайшей сотрудницы Елены Вла­димировны Чудецкой. Теперь она стала стара и, осознав, что надо при­нимать какое-нибудь решение о будущей судьбе архива и огромной биб­лиотеки Брюсова, посоветовалась с другом дома Шервинским.

Конечно, Брюсов умер (в 1924 году), можно сказать, весьма своев­ременно, и его не коснулись последующие переоценки деятелей первых лет революции. Благодаря этому, он вошел в число мумифицирован­ных персонажей тех лет: основатель символизма, порвавший со своим идейным прошлым, член партии большевиков и активный деятель на­рождавшейся советской культуры, он продолжал посмертно украшать собой пантеон советской творческой интеллигенции. Однако все это уже мало-помалу тускнело, и откладывать вдаль решение судьбы архи­ва не стоило.

Было и еще одно щекотливое обстоятельство: деньги. С точки зре­ния лицемерной партийной этики, архив «поэта-коммуниста» следова­ло принести в дар родному государству. Но было понятно, что подарок слишком дорогой - значит, как верно рассудил Шервинский, надо было отдавать его не в государственный архив, а в Ленинскую библиотеку, куда потом могла влиться и библиотека Брюсова.

Помню свое впечатление от первого посещения дома на 1-й Ме­щанской (по-моему, улица не называлась еще проспектом Мира). По­разил меня и сам особнячок, и особенно то, что я увидела, войдя внутрь вместе с Шервинским. В комнате, казалось, ничего не меняли с начала века — это было словно жилище Спящей красавицы, застывшее в ми­нуту, когда она уснула Но при всем том это была живая жилая комна­та, и навстречу мне поднялась маленькая старушка, тоже «из раньшего времени», но с живыми глазами. Ей было, наверное, за 80 (думаю, что теперь я много старше, чем она тогда) и я, с молодой своей глупостью, изумлялась, что она еще способна вести такую свободную беседу, под­робно рассказывая об архиве и своей работе над ним.

Мы обо всем договорились: первичную опись составит Чудецкая, на основании ее мы придем к выводу об оценке архива и тогда уже начнем хлопоты о получении нужной суммы. Ясно было, что речь идет о таких деньгах, какие можно ассигновать только сверху. Жанна Матвеевна, как мне казалось, могла на эти деньги не только безбедно дожить свой век, но и поделиться с родными.

На моей памяти мы еще ни разу не готовились к такому дорогому приобретению Архив был размещен в 128 картонах (так назывались у нас большие коробки, в каждую из которых входили несколько десятков обложек с документами), 45 из них занимала переписка со всем русским культурным миром времени Брюсова. Более 50 картонов содержали его творческое наследие Словом, перед нами была документация целой литературной эпохи. Мы оценили архив в 250 тыс. рублей, сознавая, что это далеко от истинной его ценности. Просто у нас не хватило духа называть еще большую цифру (замечу, что деньги уже обесценились и через два года, по денежной реформе 1961 года, эта сумма равнялась бы 25 тысячам).

Докладная записка директора и наше заключение ушли в Мини­стерство культуры и, как мы и опасались, вызвали там не просто удив­ленную, но возмущенную реакцию. Попробовав сначала объясниться сам, директор натолкнулся на такую стену непонимания, что послал меня для более детальных разъяснений Кажется, именно тогда я впер­вые оказалась в подобной ситуации. Потом она сделалась привычной, и я перестала ее страшиться, но тогда несколько дней готовилась к пред­стоящему объяснению с заместителем министра. Я выбирала из опи­си то немногое, что могло произвести впечатление коммунистической идейности покойного поэта, собиралась манипулировать именами, ко­торые могли понравиться

При этом я все же не представляла себе, с каким дремучим невеже­ством высокопоставленного «чиновника от культуры» мне предстоит столкнуться. Надо сделать в этой связи одно общее замечание. Степень темноты всех тех советских чиновников, с которыми мне и тогда, и долгие годы потом приходилось иметь дело, всегда превосходила мое воображение. Я хорошо представляю себе, какой белой вороной смот­релся среди них потом Горбачев, с его все-таки университетским об­разованием.

Когда я вошла в кабинет заместителя министра (кажется мне, по фамилии Цветков), то больше всего меня поразил его письменный стол' он был совершенно, девственно пуст До меня еще не дошло, что советские начальники вообще не работают за столами, а только время от времени подписывают бумаги, которые подает им стоящий рядом «на полусогнутых» подчиненный. Потом он уносит папку с собой — и стол снова пуст.

- Так, что там с архивом Брюсова? - спросил большой начальник, не поздоровавшись и глядя на меня как на назойливую муху. — Что там может быть такого особенного?

Но только я начала излагать плоды своих заготовок, как он перебил меня:

- Это я уже слышал! Рукописи известных стихов - зачем они во­обще? Они же напечатаны. И разве они могут столько стоить?

Не объяснять же ему основы текстологии! Я с отчаянием сознавала, что не могу пробиться в его темную голову. И тогда понесла такую дема­гогическую ахинею, что сама себе удивлялась, — о том, как Ленин ценил Брюсова и как он был дорог Горькому.

Вот тут, несколько минут спустя, я поняла, что он начал о чем-то размышлять. В конце концов зам сказал:

- Все равно мы сами не можем решить такой вопрос. Слыханное ли дело — 250 000! Никто никогда не платил такие деньги за архив! Будем докладывать в инстанции.

Я уже сияла и благодарила (о, эта вечная необходимость благода­рить советских чиновников за то, что не помешали, по крайней мере, делу!), а он, сочтя, по-видимому, нужным одернуть меня, чтобы я не во­ображала, что взяла над ним верх, вдруг ворчливо заявил мне, чтобы я подучила русский язык, а то употребляю слова, которых в нем нет: что за слово «разыскания»? Так по-русски не говорят!

Разумеется, мне было не до лингвистических споров, и я ретирова­лась, смутно сознавая, что он просто не смог подавить острое желание лягнуть меня за мою очевидную для него национальность. Белено было ждать вызова выше.

Туда меня уже не посылали. Вернувшись со Старой площади после объяснений по этому поводу, директор сказал мне, что дело (тоже после долгого сопротивления) решилось благополучно, но для уплаты такой не­слыханной суммы необходимо постановление Совета Министров. Ждать пришлось более полугода, и только в конце 1959 года архив фактически поступил в наш отдел. Работать над ним начала Е.Н. Коншина, опубли­ковавшая обзор в 1962 и 1965 годах двумя частями в наших «Записках».

Впоследствии, после кончины Жанны Матвеевны в 1965 году, к нам поступил и ее обширный личный архив, и довольно значительная часть материалов самого Брюсова, почему-то сразу не переданных ею в Отдел рукописей, и его библиотека. Обзор этой части архива писала для «За­писок» уже Ю.П. Благоволина.