Между тем в нашей семье происходили и незаурядные события. После успешных испытаний водородной бомбы в 1953 году, в следующем году большая группа участников проекта получила Сталинские премии. Вошел в их число и Павлик. Это было последнее присуждение премии, носившей еще имя умершего Сталина, хотя документы были подписаны Маленковым. Они стали уникальными, так как при следующем награждении премии были уже переименованы в Государственные. Сумма полученных Павликом денег составляла 10 000 рублей. Это была не очень большая сумма (ежемесячная зарплата каждого из нас составляла тогда что-то около 300 рублей, Павлик еще не стал доктором наук), но она позволяла приобрести, например, мебель, если бы мы получили наконец квартиру, как мечтали. Новоиспеченный лауреат мог теперь на это надеяться.
Надеяться, однако, пришлось еще два года. Только в начале 1956 года обозначился вариант, при котором Химфизика предоставляла нам отдельную квартирку — именно квартирку, потому что площадь этого двухкомнатного жилища была много меньше, чем некогда одна наша комната на Большом Ржевском: метров 27—28. Новый наш дом, расположенный на Старой Басманной, в переулке, рядом с Политехникумом, где я когда-то училась, построен был по коридорной системе (может быть, и в нем размещалась когда-то гостиница?). Но внутри каждого номера имелись туалет и крохотная кухонька, где стояла газовая плита, а рядом с ней мог поместиться один человек.
В квартире жил до нас с семьей Дима Кнорре, ставший к тому времени не просто доктором наук, а и членкором — по всем тогдашним нормам ему полагалось нечто лучшее, и из нескольких полученных институтом новых квартир одну отдали ему. Освобождавшуюся площадь, благодаря важности института, не отнимали, а сохраняли за ним для других сотрудников. Так мы и оказались следующими за Димой, а наша комната досталась более низкому по рангу Боре Белову. Все подчинялось своеобразной табели о рангах.
Когда мы с Павликом поехали первый раз смотреть эту квартиру, то оказалось, что, помимо ее весьма скромных габаритов и коридорного устройства, у нее есть еще один существенный недостаток: окна выходили во двор картонажной фабрики, откуда постоянно летела пыль измельченных волокон, которой стекла и покрывались. Комнаты затемнялись, а проветривать их было фактически невозможно. От проникновения пыли спасали только тяжелые плотные занавеси.
Однако мы и не подумали отказаться и продолжать ждать лучшего. Сколько можно было жить всем вместе в комнате размером 14 метров — с пятилетней дочкой, сыном, уже юношей, кончавшим школу, и с Васе-ной, задыхавшейся на полатях? Мы согласились и переехали, впервые за долгие 20 лет семейной жизни купив себе новую мебель - модную тогда тяжелую светлую рижскую мебель, а из всей прежней оставив только складной американский диван-кровать, когда-то доставшийся мне по наследству от покойной тети Сони. Ничего другого наша комната не вмещала.
Но все равно мы были счастливы. Впервые в жизни мы спали отдельно от детей — они и Васена занимали вторую комнату, большую по размерам. Юра, конечно, мечтал об отдельной комнате — но где ее было взять?
Пришлось расстаться и с группой, куда на Никитской ходила Маша, но и здесь нашлась другая — правда, только прогулочная. Маша дважды в день гуляла в этой группе в Саду имени Баумана, немного разгружая няню. Да и вообще она была уже довольно большая — красивая и умненькая девочка, умевшая уже читать и писать.
Свободное копирование
