Летняя жизнь в Паперне -2

В первое наше лето в Паперне сначала приехали только женщины с детьми — мужья были на полигоне. Потом приехали и они, недели две мы прожили все вместе, а потом дети остались с отцами, так как у нас кончились отпуска.

Сразу после приезда мужчин произошел случай, дающий представ­ление об этих местах. Леса там были необычайно грибными. Местное население не признавало никаких грибов, кроме белых, которых дейс­твительно бывало необыкновенно много. Увидев нас, в первый раз воз­вращающихся из леса с корзинами, где сверху красовались красными головками крупные подосиновики, ребятишки бежали за нами с кри­ками:

— Бач, яки дурны дачники! Поганок набрали!

Постепенно и мы усвоили это отношение к грибам и собирали толь­ко белые. Мы питались ими, сушили, солили, накапливали невероятное количество и все-таки не могли остановиться, снова и снова ходили по грибы. Впрочем, мы не рисковали далеко углубляться в лес, нас и предо­стерегали от этого. Но и после не столь далеких концентрических кругов мы возвращались с новыми полными корзинами.

А потом явились наши мужчины и, естественно, пожелали включить­ся в эту грибную охоту. Я сочла нужным предостеречь их насчет далеких дистанций по лесу — но была ими осмеяна. Особенно возмущался моими предостережениями Павел Кевлишвили, во время войны бывший раз­ведчиком. Так они и отправились — и не вернулись до вечера. Мы ждали примерно до полуночи и, поняв, что ждать не стоит и до утра начать по­иски не удастся, разошлись по своим хатам. Дети, конечно, давно спали.

Я все-таки никак не могла уснуть. Еще через час или полтора в окошко постучали, и я, зажегши свечку, увидела лицо Павлика. Воз­вращение их сопровождалось забавной ситуацией. Крайней к лесу была хата Бакиновских; Люся, которая от тревоги тоже не могла уснуть, взду­мала постирать ребячью одежонку - тут-то и постучали к ней в дверь.

— Кто там? — спросила она.

— Хозяйка, пустите обогреться! - ответил ей знакомый голос Кев­лишвили. - Мы дачники, живем в Паперне, заблудились и вышли к ва­шей деревне. Позвольте войти и побыть, может — на сеновале, до утра...

Люся не могла отказать себе в удовольствии подразнить незадачли­вых асов разведки, со столь замечательной способностью ориентиро­ваться на местности.

— Я ночью чужих не пускаю! — ответила она. — Сейчас мужа разбужу. Володя! — завопила она.

Только тут муж, стоявший с друзьями у запертых дверей, узнал го­лос своей жены. Долго мы над ними насмехались.

Но место было поистине глухое. До поездок в Паперню я просто не могла и вообразить, каково сознание жителей затерянного в лесах по­селения, тех самых жителей, которые варили самогон и покупали ми­лиционеров. При всех коммерческих талантах это были люди такой не­постижимой темноты, которая приводила меня просто в остолбенение.

Думаю, что с наступлением эры телевидения все коренным образом из­менилось.

А тогда... Питались мы в Паперне так: сразу по приезде на станцию Ямполь следовало нанять грузовик, чтобы доехать до хутора, а по дороге заехать в город Ямполь на базар и закупить муку на все лето. Из этой муки хозяйки пекли нам хлеб. Молоко давала корова Маруси, и плата за него входила в оплату жилья. Мяса никакого не было, мы везли из Москвы сахар, крупы и консервы, ели грибы и изредка покупали кур у приходивших на хутор белорусских женщин. Масло, сметану и творог покупали у Марусиной соседки Потаповны, женщины лет шестидеся­ти, что по тамошним понятиям означало глубокую старость. Это была опрятная, красивая, умная старуха, рассказывавшая мне много инте­ресного о войне, о нескольких неделях оккупации хутора фашистскими войсками, о своем участии в партизанском отряде. Я относилась к ней с большим уважением я просто онемела, когда наш разговор как-то кос­нулся вопроса о том, доходили ли немцы до железной дороги, и она мне простодушно ответила:

- Хиба я знаю? Я той зализницы сроду не бачила!

- Как не видели? Вы что - ни разу в жизни не дошли или не доехали до станции? - пыталась я понять.

- Та ни!

- И паровоза не видели?

- А на що вин мене?

Я была сражена. Другой раз я испытала подобное же потрясение в беседе с белорусским мужиком, принесшим кур на продажу. Я не зря называю крестьян из этих хуторов и деревень то белорусами, то украин­цами: до сих пор не могу понять, как возникли языковые границы на расстоянии двух или полутора километров. Но факт тот, что в Паперне говорили на той смеси украинского с русским, которым говорили и в Ямполе, и в сравнительно близком городе Шостке, в белорусской де­ревне — на чистом белорусском, а на почте, до которой было немногим больше километра, — просто по-русски.

Так вот, этот мужик, у которого я покупала кур, спросил меня, отку­да мы приехали, и когда я сказала, что из Москвы, очень обрадовался.

- Так ты нашего Василя знаешь! — воскликнул он.

- Почему ты думаешь? — изумилась я.

- Та он там уже лет пять живет, с самой войны. Как же ты его не знаешь? Длинный такой, рыжий!