Я уже упоминала новых друзей, появившихся, когда муж стал работать в Институте химической физики у академика Н.Н. Семенова. Среди семей «химфизиков», коллег Павлика, тоже обретавшихся на полигоне, были Кевлишвили и Бакиновские. Более тесно я сошлась с Юлей Кев-лишвили, да она с дочками (старшая, Муся, была ровесницей моему Юре) и жила близко, на Спиридоновке. С Бакиновскими (Володя, Люся и двое детей, Леон и Нина) я встречалась реже, но тоже дружила. Получая письма с полигона, мы перезванивались, иногда читали отрывки друг другу.
Все это время, отгоняя от себя мрачные мысли, мы все-таки жили под знаком возможной катастрофы. Впечатление от Хиросимы оставалось достаточно сильным. Дело было новое, неизвестное, а обыкновенная наша отечественная бестолковщина могла в любой момент привести на полигоне к непредсказуемым результатам. Мы и ждали известий и боялись их. Для всех война кончилась, для нас тревоги начались с новой силой.
В это время произошел смешной врезавшийся в память случай. Дело было, думаю, осенью 1949 года, перед Октябрьскими праздниками. Как-то вечером, когда я уже вернулась с работы, мне позвонила Юля Кевлишвили и каким-то мертвым голосом сказала: «Пожалуйста, приходите сейчас же ко мне!»
— Что случилось? - спросила я.
— Не могу сказать, приходите!
Я бегом прибежала к ним на Спиридоновку. Юля сидела в прихожей у телефона, видимо, так и не встав после разговора со мной.
— Мне звонили, - сказала она тем же мертвым голосом, - сейчас приедут. Я спросила, что случилось, а мне ответили: «Это насчет Павла Васильевича». Я боюсь встретить их одна. С тех пор так и сижу здесь.
Я принесла из комнаты стул и села рядом. Мы молча ждали еще минут пятнадцать. Наконец в дверь позвонили. Я храбро открыла, готовая к худшему. В дверях стоял молодой парень с авоськой, в которой виднелся большой бумажный пакет.
— С наступающим вас! — сказал он весело. — Я привез муку, которая полагалась Павлу Васильевичу!
— Это вы звонили Юлии Анатольевне раньше? — спросила я, глядя на него с ненавистью.
— Я, — ответил он, ухмыляясь.
— Почему же вы сразу не сказали, в чем дело?
— Да как-то неудобно было говорить про муку по телефону, ведь ее не всем выдают.
В те времена к праздникам наше благожелательное правительство выдавало (как выясняется из этого запомнившегося краткого диалога — даже еще не всем, а самым заслуженным) по три килограмма белой муки.
Не помню, как я взяла пакет и вытолкала его за дверь. Потом мы обе разревелись — не то от потрясения, не то от смеха.
Юра учился в школе, а в годы, о которых я рассказываю, брал частные уроки французского языка. Меня больше всего занимала задача дать ему возможность овладеть иностранными языками, но еще не очень ясно было первостепенное значение английского (в старших классах мы это восполнили). Учительницей его была первая жена поэта Павла Антокольского, Наталья Николаевна. Их дочь, художница Наташа Антокольская была замужем за Леоном Тоомом, племянником Ольги, жены моего брата Дани. И когда я сказала, что ищу хорошую преподавательницу французского для Юры, меня сразу познакомили с ней.
Свободное копирование
