Начинать на пятом десятке новую жизнь, приобретать новую профессию ему было нелегко. Но он очень старался, хотя так и не стал архивистом-исследователем. Зато качества организатора, навыки дипломата, исключительная способность располагать к себе любого собеседника вскоре сделали Бориса Александровича незаменимым сотрудником отдела. Как мой заместитель, он совершенно избавил меня от хозяйственных, ремонтно-строительных, снабженческих и прочих организационных хлопот. А в переговорах с вдовами и другими владельцами драгоценных рукописей он, повторю, был просто непревзойденным мастером. Да и вообще трудно счесть, из скольких щекотливых ситуаций он меня вытаскивал.
Вместе с тем он, со своим происхождением и давним партийным стажем, стал одной из почетных фигур в парторганизации библиотеки — и это тоже было нам небесполезно. Когда в отделе набралось достаточно членов партии для создания своей парторганизации, именно Шлихтер долго был ее секретарем, что защищало нас от разнообразной критики.
Однако и сейчас я не взялась бы с полной определенностью высказаться о его политических взглядах. При всей нашей близости, ни он, ни я никогда не позволяли себе переступить ту грань, какую я уже в сравнительно ранние годы могла перейти в беседах, например, с Валей и Сашей Зимиными.
Осмелюсь все-таки предположить, что, насквозь пропитанный коммунистическими догмами, он не только не был сталинистом, но ненавидел Сталина, может быть, еще больше, чем мы, считая его, по классической схеме определенного круга лиц, предателем ленинского вероучения, властолюбивым термидорианцем, погубившим дело жизни старых большевиков и уничтожившим их самих.
Во всяком случае, когда мы вместе слушали на партийном собрании текст доклада Хрущева на XX съезде, для него это стало таким же светлым праздником, как и для меня. Хотя он, по обычной своей конспирации, всячески старался не выдавать себя, скрыть от меня свою радость он не желал.
У него была семья: жена Анна Ефимовна и два сына — Сереже ко времени нашего знакомства было лет шестнадцать, Эрику (названному в честь немецкого коммунистического вождя Эрнста Тельмана) лет десять. Борис Александрович скоро начал бывать у нас дома - один и с мальчиками. Но никогда с женой. Я познакомилась с ней лишь спустя лет пять и при забавных обстоятельствах, о которых расскажу.
Однажды он пошел провожать меня после работы домой с тем, чтобы откровенно поговорить о своей любви к Ксане Майковой и спросить моего мнения — есть ли у него какие-либо шансы получить ее согласие на брак с ним. Я была очень смущена — и его непривычной откровенностью в таком интимном вопросе, и необходимостью сказать, что, по моему мнению, у него нет ни малейшего шанса. Я уклонилась от прямого ответа, пообещав лишь, что поговорю с Ксаной и постараюсь понять, что она думает.
Пообещала, конечно, зря. Мне справедливо было сказано, чтобы я не совалась не в свое дело, а после этого Ксана долго ограничивалась исключительно деловым общением со мной. Да и вообще прежняя тесная дружба уже никогда не вернулась.
Объяснялись ли они между собой, я не знаю, но все его провожания и цветы были раз и навсегда отвергнуты Ксаной и их отношения стали чисто служебными. И как раз в пору этих коллизий я случайно попала в дом к Шлихтерам. Дело в том, что дом, где они жили (и сейчас, может быть, живут дети или внуки), находится на Ленинском проспекте, рядом с зданием, где тогда помещался президиум Академии наук. Летом со двора этого здания автобусы увозили детей в академический пионерский лагерь «Поречье». Я провожала сына - в последний, кажется, раз, он был уже старшеклассником. Борис Александрович заметил меня, глядя в окно, и спустился, чтобы составить компанию. Автобусы уже отъезжали, а тут хлынул ливень, и мы мгновенно промокли до нитки. Ему ничего не оставалось, как пригласить меня подняться и обсушиться.
Мы вошли в большую трехкомнатную квартиру с обширным холлом (примерно такая квартира теперь у моего сына в одном из так называемых «сталинских» домов), предмет нашей тогдашней коллективной зависти. Ни у кого из работавших в Отделе рукописей не было не то, что такой, а вообще какой-либо отдельной квартиры (кроме Елизаветы Николаевны Коншиной, квартира которой в старом одноэтажном домике не шла ни в какое сравнение с этой). Все мы жили в коммуналках, а квартира Шлихтера была предметом известных тогда шуточек: «Живет как царь: квартира из трех комнат!»
Пока я осматривалась, в столовую, куда меня пригласил хозяин, вошла его жена в халате, с головой, обмотанной полотенцем. Не глядя на меня и буркнув чго-то, она шмякнула на стол горячий чайник, ушла и больше не показывалась, не сочтя нужным нормально поздороваться с гостьей и демонстрируя свое неудовольствие. Мне ясно стало, что произошло недоразумение — она заподозрила во мне объект своей ревности, для которой, увы, имелись основания. Ситуация была крайне неловкой. Я не стала пить чай, поблагодарила и ушла. Больше я с ней не виделась. После смерти Бориса Александровича Анна Ефимовна однажды позвонила по какому-то деловому поводу, и после этого мы время от времени беседовали с ней по телефону — до самой ее кончины.
Старший сын Б.А. Шлихтера Сережа окончил географический факультет МГУ и стал ученым, экономистом. Сейчас ему, должно быть, за 70. Второй сын Эрик - химик, и у моего Юры с ним возникают иногда профессиональные контакты.
Свободное копирование
