Кстати, и костюм — принадлежность театра, «постановочная часть». Коспюм, внешнее впечатление, которое производит фигурист еще до начала танца,— это тоже дань театру, тенденция к театрализации. Я не беру времена исторические, когда катались в длинных юбках с муфточками, в шляпах, опушенных соболем. Я говорю о современном периоде, когда фигурное катание стало спортом. Костюм был поначалу нарядной униформой, не связанной с музыкой, с характером танца. Мужчины выступали в так называемых полуфраках, женщины — в коротких платьицах, нарядных, которые к лицу, не более. Постепенно, когда начались поиски в области хореографии на льду, когда стали разыгрывать на льду целое действо и думать о том, как создать у зрителя целостное впечатление от танца, обратили внимание и на костюм как компонент танцевального образа.
Работа над костюмом очень интересна, очень увлекательна и в то же время очень трудна. В первую очередь он должен оставаться униформой — не стеснять движения, быть удобным. Далее, он не должен мешать восприятию танца. Бывает ведь и так, яркий, красивый сам по себе костюм не согласуется с идеей танца и тогда он «перетягивает» впечатление на себя, мы видим — «едет костюм», а что при этом делает спортсмен, выпадает из нашего внимания. В моей практике было несколько случаев, когда костюм оказывал прямое влияние на будущий танец. Такой «ход от костюма» был у нас, когда мы работали над вальсом Хачатуряна. Тогда мы в первый раз заказали костюм в мастерской Большого театра. До этого нам их шили в спортивном Доме моделей либо дома, моя мама. Вильям Капито-иович Клементьев, художник ГАБТа, сделал эскиз костюма Нины. Уже эскиз нам очень понравился. А когда костюм был готов и я в нем выступила в оригинальном танце на соревнованиях, мы поняли, что костюм слишком хорош, чтобы использовать его один раз. Он был такой театральный! Если до этого была только мысль сделать из вальса Хачатуряна показательный номер, то теперь сложилось твердое решение.
Многие костюмы я продумывала сама в деталях. Мы с мамой набрасывали эскизы. Олимпийский костюм тоже был самодельный, его сшила мама. В поездках я всегда покупала ткани, бижутерию. Если заказывала эскиз художникам, то объясняла, что хочу, допустим, узкий вырез, юбка удлиненная сзади, бант на плече. Мы могли дать общую идею костюма, предположим, чтоб это был «сплошной полет, воздух», чтоб он подчеркивал скорость. Представить себя в определенном костюме, увидеть себя в образе танца — это художественное творчество. Тут я себя чувствовала довольно уверенно. Недаром, видно, столько рисовала в детстве. Отец, отличный рисовальщик, водил меня, маленькую, по всем выставкам, галереям. Дома у нас было много художественных альбомов. Наверное, это был единственный предмет в ГИТИСе — изобразительное искусство, с которым у меня не было трудностей.
Тренер-постановщик обязан помочь художнику в создании костюма, рассказать ему о замысле, дать прослушать музыку, даже показать отдельные движения. И конечно, художник должен увидеть самих исполнителей. Для него важно все: и их внешность, и рост, и фигура.
Грамотно и со вкусом выполненный костюм помогает фигуристу во время выступления. Его легкость и удобство облегчит решение технических задач, а его художественная сторона способствует более полному воплощению замысла.
Для своих учеников я костюмов не придумываю: ответственность большая, да и времена другие. Костюм теперь делается профессионально, с выдумкой, с учетом современной моды. Для программы на музыку Гершвина у Анненко и Сретенского был костюм, сыгравший свою роль в создании общего впечатления от танца. Он был очень смел по идее. Когда художник Елена Оенталь показала нам эскизы, мы все хором сказали: «В этом костюме танцевать нельзя. Шлейф, если это вообще не плащ, будет мешать партнеру. Юбка широка и длинна, она будет наматываться, скрывать движения, фигура будет не видна и так далее». Но потом, откровенно говоря, стало жалко упустить возможность, которая не всегда выпадает, сшить костюм в мастерской Большого театра. Решили в конце концов: шлейф-плащ оторвем, юбку подрежем, еще что-нибудь придумаем... А на последней примерке, когда накладывали уже этот плащ (или шлейф), когда закройщица делала последние стежки, мы решили все оставить, как есть — настолько получилось красиво. Я подумала, что пас, конечно, разругают, но... была не была. На худой конец оставалась возможность исполнить танец в этом костюме на показа-1 тельных выступлениях.
После чемпионата Москвы, однако, стало ясно, что костюм помогает ребятам исполнять танец, чувствовать его. В Гётеборге, на чемпионате Европы, моих учеников увидел Крэнстон, приехавший туда от канадского телевидения. Он подошел ко мне: «Твоя пара мне нравится. Я очень люблю Гершвина. Они хорошо это делают». Я говорю: «Подожди, ты еще увидишь их в костюмах». Он спросил только одно: «Какого цвета у них костюмы?» — «Бледно-сиреневые». В вечер соревнований, посмотрев на них на разминке, Крэнстон пришел от их облика в восторг: «Они великолепны! Я их включаю!» Анненко и Сретенский не входили в группу сильнейших, Крэнстон записал их отдельно на пленку и включил в свой репортаж. Толлер Крэнстоп не просто знаток фигурного катания, но и профессиональный художник, поэтому его лестное мнение о нашей работе было для меня вдвойне дорого.
Оценить себя со стороны всегда трудно, и когда кто-то из спортсменов или специалистов, относящихся к «лицам не заинтересованным», высказывает свое суждение, оно для нас имеет существенное значение. Например, такой номер, как «Маскарад», у нас и за рубежом воспринимался по-разному, уже хотя бы потому, что популярнейший вальс Хачатуряна там мало известен. Мы были очень счастливы, когда его отметил Джон Карри. Он поблагодарил нас, сказав: «Вы мне подали мысль. Я знаю, что мне теперь делать». И на следующий год мы увидели в его исполнении превосходную программу на музыку из «Дон-Кихота» Минкуса. Эту музыку используют очень часто, по строят программу на штампах двадцатилетней давности. А решение Карри было оригинальным, талантливым. Из нашего номера он ничего не позаимствовал. Но, видимо, посмотрев, как мы сделали свой «Маскарад», его мысль получила какой-то импульс. Может быть, его привлекал «Дон-Кихот» и раньше, и он понял, что надо брать то, к чему лежит сердце.
Свободное копирование
