6.8.63. Вечером Васька – Аксенов – человек, в которого я очень верю как в писателя. Расцеловались. Мы любим друг друга, поэтому говорить нам легко. Он лежал усталый – обсуждали все, что случилось в мире. И опять китайцы[1] – это не слезает с языка. Все понимают, что разрыв – великолепное дело. Потом пошли ужинать на Крышу, где членов Европейского совещания кормят. Я, наверное, впервые попал в общество иностранцев и чувствовал себя вполне растерявшимся. Разговаривали, ели. И вдруг Васька показал мне Эренбурга. Илья Г. сидел за соседним столиком. Седой, лохматый, с очень тонкими и, пожалуй, мелкими чертами лица, бледный. Совсем старик. Смотреть было неудобно, и я отвернулся. К столику подошел греческий писатель (фамилию пока не знаю), очень известный в Греции, с переводчицей. И сел напротив нас. Мы передвинулись и заговорили. Он не читал Ваську, попросил его написать названия книг на английском, итальянском, французском, а потом дать автограф. Его дочь учится в Сорбонне. Он пошутил:
– Она попросила привезти больше автографов. Она их продаст и сможет на полученные деньги приехать в Россию.
Меня Васька представил:
– Лучший врач Ленинграда и молодой писатель.
– Среди врачей много писателей. Кронин[2].
Переводчица:
– Чехов, Аксенов.
Говорили о балете. Особенно ему понравился «Болеро» Равеля.
Часов около десяти к столику неожиданно подошел Эренбург. Теперь он был напротив меня. Мне было удивительно приятно сидеть рядом.
– Я очень слежу за вашим творчеством – сказал он Ваське. – И, знаете, кое-что мне очень нравится, особенно рассказы в «Новом мире». Кое-что меньше – «Апельсины из Марокко». Здесь вы допустили просчет – написали все в одном ритме, одним языком. А кое-что мне не нравится совсем. Вы знаете, о чем я говорю?
Я догадался не сразу.
– Знаю, – сказал Васька и забарабанил пальцами по столу. Он покраснел, и нога его отбивала такт.
– Слишком легко говорить об ответственности[3] – это не нужно. И для чего так сразу! Ведь вам ничего не угрожало. Теперь не стреляют – пули не настоящие, а бумажные… Меня ужасно ругали, но я ничего не писал[4].
– У меня был тоже очень тяжелый момент, помните?[5] – сказал Васька.
– Все-таки это пустяки. Так же и Евтушенко. Поэт небольшой, но захваленный. Сразу сдался. И вообще, кто вам сказал, что нужен положительный герой? Кому нужен этот герой?
– Людям, – сказал Васька.
– Вы так думаете? – Эренбург посмотрел на него внимательно.
– Думаю. Люди требуют этого.
– Я не придаю этой статье большого значения, – сказал я. – Главное, что он сейчас пишет.
– Нет, так нельзя. Мы раньше тоже говорили, что это ерунда, но ведь за этим шло что-то более страшное.
– Знаете, Илья Григорьевич, я врач и знаю, что, когда у человека психоз, его нужно утешить.
Переводчица молчала и не переводила нас. Она была прямо красная от волнения.
– Илья Григорьевич, вы меня извините, что я не перевожу то, что вы говорите, но я просто боюсь перебивать вас. Но потом я все-все расскажу моему греческому писателю.
Эренбург заговорил с ним по-французски. Один раз он взглянул на меня и понял, что мы ничего не понимаем, сказал:
– Это называется диалог глухих.
– Правда ли, что у вас была встреча с Никитой Сергеевичем? [6]
– Да. Мне думается, что все сейчас идет к лучшему. Обещают издать 6-ю книгу «Люди, годы, жизнь». Притом Н. С. сказал, что я буду сам себе цензор. Я пришел домой и сказал Любе[7]: «У меня новая специальность. Я буду сам себе цензором».
– А вы пишете 6-ю книгу?
– Нет. Часть написана – это то, что изъяли из пятой книги. Истребление немцами евреев и глава о Кончаловском[8].
– Почему изъяли Кончаловского?
– Это была противоречивая фигура, особенно его взгляды на искусство. (Почему изъяли про евреев, я не стал спрашивать. – С. Л. )
– А 6-я книга будет о чем?
– Литературные портреты. Фадеев, Матисс, глава о космополитизме. Все до 1953 года. Недавно я думал, что все это будет издано после моей смерти, теперь надеюсь. Вообще, сейчас все должно потеплеть. Иначе и быть не может. Иначе все это цирк.
– Я не понимаю, почему придают значение этому Сообществу?[9]
Я:
– Потому что у нас.
Эренбург:
– Да, у нас, а не на Луне.
Я:
– И. Г., а действительно вы не хотели ехать сюда? И вас пригласили…
– Только не так, как вы думаете. Меня пригласил Сурков[10]. Очень попросил приехать. А разговор был раньше немного…
– И вам показалось, что все было доброжелательно.
– Вы же врач, и я не могу говорить, что думала та сторона.
Васька:
– Сартр[11] будет выступать?
– Не знаю. Возможно.
Он опять заговорил по-французски с греком – о греческой литературе. Попросил назвать лучших прозаиков и поэтов. Тот назвал. Эренбург кое-что подтвердил. Никто из них не был у нас издан, но он читал кое-что по-французски.
– Как вам выступления писателей?
– Кое-что прямо возмущает. Разве можно все валить в одну кучу – Джойс, Кафка, Пруст. Все назвали декадансом. И сразу же получили по заслугам. Ведь они ничего не знают и ничего не читали. Какой декадент Кафка? Это по-своему очень реально. Для своего времени Джойс был значительным событием, многое открыл. Затем пошли Хемингуэй, Фолкнер и уж за ними вы (к Аксенову с улыбкой). Так что Джойс вам дедушка. Это все равно, что Хлебников. Его много сейчас не прочтешь, но без Хлебникова не было бы Маяковского.
Я: Кафка был шизоид, болен?
– Ну все писатели немного больны – такова уж профессия. Гоголь – это совсем, Достоевский, даже Толстой в старости. Только Чехов был здоров. Пожалуй, это самый современный писатель.
В.:
– Какие выступления вам не понравились?
Э.:
– Все наши. Особенно великий писатель Лев Толстой (Шолохов. – С. Л. ). Ну что он понимает в современном романе? Вот Солженицын бы…
– Он не приехал?
– Он хуже себя чувствует.
В зале появился Джанкарло Вигорелли[12] – итальянский поэт. Он вошел в сопровождении вице-президента Сообщества – тоже итальянца. Маленький, скрюченный, тоже совсем седой, с узкими щелочками глаз, умными и хитрыми, постоянной ироничной улыбкой.
Вигорелли медленно направлялся к нам.
Э.:
– Интересно, сколько ему лет? Я старше или он? Сначала я думал, что я здесь самый старший.
Пер.:
– Нет, он старше, И. Г.
– Вы бы посмотрели, как он смотрит на девушек. Прямо не отрывается.
– Он хороший поэт?
– Ну в манере девятнадцатого века. Кстати, я считаю, что вся наша литература в манере девятнадцатого века. Есть другая литература.
Он стал говорить с Вигорелли, а мы с Васькой о том, выступать ему седьмого или нет. Я говорил, что нужно выступить.
– Ты думаешь? – несколько раз сказал Васька. – Только все, что я скажу, это так. Если бы можно было бы говорить, я бы сказал иначе[13].
Видимо, Эренбург рассказывал о Сартре – я услышал фамилию и обернулся. Он понял, что нам интересно, и попросил переводчицу переводить греку – это смешно.
Он стал говорить медленно.
– Я постоянно живу на даче… И ко мне приехал Сартр.
А рядом со мной живет агроном.
Это Тартарен.
Он разводит помидоры, и они растут у него плохо.
Поэтому он, когда приезжает начальство, покупает помидоры на рынке.
И подвешивает их на ниточках к кустам.
А на кустах пишет: «Руками не трогать».
С агрономом у нас деловые отношения. Я развожу цветы, и он ко мне заходит.
И вот он пришел ко мне, и я познакомил его с Сартром.
Он спрашивает у Сартра:
– Скажите, сколько литров во Франции корова дает молока?
– Понятия не имею, – говорит Сартр.
– Ну как же. Вспомните. 50 литров дает?
– Да, кажется, на выставке я видел что-то похожее.
– А у нас, – говорит мой Тартарен, – каждая корова дает столько. А спросите колхозников, что такое выставка? Они и не слышали.
Мы смеемся.
– Он уже понял политику, – говорит Васька.
Грек спрашивает:
– Вы любите Сартра?
– Это большой драматург и мастер эссе. Вы не читали его пьесу: «Вход в ад» (я, кажется, неправильно называю название)[14]. Эренбург рассказывает сюжет. Говорит, что это очень здорово. Касаемся театра, и я спрашиваю о «Горе от ума»[15].
– Я узнал «Горе уму»[16]. Я видел, как блуждает сплетня по лицам людей[17]. Они выдумали откуда-то эту фантастическую ложь.
– Разве вы не говорили о сосуществовании идеологий?
– Я в кавычках в письме говорил о сосуществовании художников разных направлений, но одной идеологии[18].
Я разливаю шампанское. Эренбург говорит:
– Когда-то в Ротонде я выпивал бутылочку сухого и писал с ясной головой.
Он говорит по-французски, показывая на Ваську:
– Такой мальчик может выпить что-нибудь покрепче… Кстати, на градусы, а не на вкус смотрят только у нас.
Вошел Тибор Дери[19] (венгр).
– После 56-го года его посадили.
Васька дополняет:
– Председатель сказал: «Благодаря Европейскому сообществу писателей мы видим здесь Тибора Дери».
– А как это некрасиво…. Он был у меня перед отъездом в Киев несколько дней назад.
Мы прощаемся и идем вместе по лестнице, потом снова прощаемся. Васька просит Эренбурга прочитать роман[20].
– С удовольствием, – говорит Илья Г. – Какой-то издатель просил разрешения перевести «Апельсины из Марокко», – переводит разговор Эренбург.
Мы выходим с Васькой на улицу.
– Мне чертовски повезло сегодня, – говорю я.
– Да, старик, тебе повезло как надо, – говорит Васька.
Свободное копирование
