Записные книжки - 20

   18 июня. Понедельник. Часов в 10 вечера увидал Камеру, указал отец Григорий, как провожали его. Он беседовал долго с нами.

   Жид в Екатеринославе развелся с беременной женою. По закону их — можно. Та взяла с него только, что рожденное дитя он будет кормить и воспитывать. Он согласился. Женился на другой и поселился в Томаковке. Через 8 месяцев привозят две жидовки дитя. Есть у них закон, что если мать сама кормит, так отдавать от себя не может. Следовательно, родивши, она отдала кормилице и няньке. Те привезли дитя. Отдают двухмесячного отцу и требуют платы за кормленье. Деваться некуда, деньги нужно было отдать. Те съехали. Дитя остается как чужой. Собрался народ. Смотрят. Одной бездетной хохлачке говорят: вот у тебя нет детей — воспитывай. Та рада. Берет и говорит жиду: ты платил, плати и мне. — За що. Бери так, а мне до него дела нет. — Да он твой. — Так что ж? Хохлачка взяла. Отец Григорий встретился с жидом и говорит: дите твое, а по нашему закону его окрестить надо, а сам послал к благочинному запрос: можно ли крестить. Тот разрешил. Дитя было окрещено публично. Жиды поднялись. Жид прибегал, плакал, просил, говорил, что он на том свете пропадет за такое преступление, что дитя его окрестили. Какой-то 2 гильдии купец взялся жаловаться в Екатеринослав губернатору, отцу жидов и архиерею. Издержали 150 р. Отец жидов также передал архиерею. Кончилось тем, что жидам сказали, что просьба их не резонна, а священнику, что он [?] один [виноват]* и потому взяли с него пени 10 руб. серебром.

   П.С. Миклашевский[1], когда управлял в Беленьком, то каждый праздник перед обедней порол человек по пяти и больше, т.е. поронье было в таком ходу, что нельзя было и к обедне ехать без того. Зверь. Да и рожа такая. А с нами расцеловался.

   Робить, как дурни люды в Шведчину[2]. Федор Шевченко в Томаковке. Люди, чтоб швыдче бежать от войска неприятельского, приладили у возов и с задней стороны оглобли. Ибо откуда ждать? Или впереди, так в задние запряжем коней, если сзади, так запряжем как надо. А враг-то пришов с боку и всех их застал в затруднительном положении. Они не ожидали.

   Хвост у кометы Сидор назвал Парус.

   Крыга идет — лед.

   Поп читал проповедь, чтоб не ели рыбу, когда ходила холера, а хохлы поняли, что поп читал манифест о свободе. Когда на самом деле читал манифест — вышли из церкви и балакают: каже не исти рыбы.

   Испугался, так ажио волосы лезут в гору. Становятся дыбом. Райдуга по-хохлацки значит веселка.

   Сукиного сына — дивчина якая все плачет — ребенок.

   Боклаг — боклага.

   Параська высока до неба, дурная як треба.

   Калюжи — лужи.

   Хиба ты не чуешь.

   Чувство любви у него было так сильно и выразительно, что мало-помалу его стали уважать все, а иные любить. В течение времени он стал почти святым. Отсюда вышли все учителя. Андрей Денисов[3] и т. п.

   У другого тоже чувство любви пошло в другую сторону. Он стал разбойником, великодушным, но разбойником. Страстность любви взяла другой исход. Два начала. Любовь соединяет, плодит, создает. Ненависть уничтожает.

   С нынешней поездки у меня стали раскрываться глаза, что люди хуже свиней и всякого животного, да и не выше по развитию. Тоже свиньи, а собаки превышают во многом. Гораздо добрее, умнее, честнее.