Лишь на пятый день была объявлена «амнистия». И сняли запрет. Должно быть, местное начальство решило не раздувать эпизод с «бунтом», скрыть это от высших тюремных властей. Как бы чего не вышло. В тот же день раскрылась «кормушка» и в небольшом квадратном проеме показалась сморщенная физиономия тюремной библиотекарши. Она, оказывается, привезла на небольшой тачке кучку зачитанных до дыр, потрепанных книг, и мы двинули туда.
У дверей вытянулась длинная очередь. Женщина безмолвно протягивала каждому жаждущему читать какую-нибудь книжонку. Очень торопилась — у нее мало времени, ведь в соседних камерах, бараках ее тоже ждали.
Вот подошла и моя очередь. Старушка окинула меня безразличным взглядом, словно оценивая, что мне предложить, и вместо одной протянула две книги. Одна — о здоровой детской пище, что вызвала у меня мрачную усмешку, а вторая заставила меня поволноваться. Я просто опешил, увидев знакомую обложку. Повеяло чем-то домашним, родным и близким. Сердце у меня дрогнуло. Это был сборник моих рассказов, изданный незадолго до моего ареста, и я тогда не успел вдоволь наглядеться и нарадоваться на книгу.
О, если б старушка-библиотекарша знала, как она меня обрадовала!
С душевным трепетом я взял, открыл эту драгоценную для меня книгу, отошел в свой угол, чувствуя, как наворачиваются на глазах слезы, стал жадно читать, глотая страницу за страницей.
Боже, какими судьбами очутилась в этой грязной екатерининской тюряге моя книга, изданная за тридевять земель отсюда?! Очевидно, блюстители порядка не успели ее изъять, сжечь, уничтожить? А возможно, в этот далекий, холодный край еще не дошел приказ — книги «врагов народа» испепелить, сжечь, дабы они навеки исчезли вместе с их авторами. Видно, сюда еще не дошли списки авторов и книг, которые подлежат немедленной изоляции?
Профессор Казанского университета, увидев, как я увлечен чтением, присел рядышком, заглянул в книгу, затем взял ее и приблизил к близоруким глазам, полистал и задержал взор на первой странице, где был портрет автора.
Лицо профессора вытянулось от удивления, перевел взгляд на меня, снова на мой портрет, причмокнул полными губами и тихо произнес:
— Интересно, голубчик. Мне кажется, что автор немного похож на вас… Слово чести — похож на вас, правда, шевелюра… Фантастика, как в приключенческом романе… Значит, вы писатель и в этой мерзкой камере встретились со своим творением?.. Скажите правду, голубчик…
Сердце мое сжалось от боли и горечи. И вместе с тем на мгновенье у меня вспыхнуло чувство гордости: «Все же я оставил какой-то след на земле. И люди, прочитав книгу, не будут думать, что автора постигла страшная судьба…»
Профессор не сводил с меня удивленных глаз, ожидая ответа, я ли являюсь автором этой книги.
— Ответьте же, прошу вас!
Сам не зная почему, я покачал головой:
— Нет, дорогой мой. Я никакого отношения к этой книге не имею. Вы ошиблись…
Он был разочарован, а мне не хотелось признаться, не хотелось, чтобы окружающие знали, кто я.
Он грустно покачал головой, негромко произнес:
— Да… И это называется — жизнь… «Человек — это звучит гордо…»
Я забрался в дальний уголок широких нар и читал то, что недавно написал. А мысли кочевали где-то далеко-далеко. Десять лет буду оторван от семьи, друзей, от письменного стола и не смогу написать то, что накопилось в моей душе, в памяти за все тяжелые годы моей жизни! Выдержу ли десять лет лагерей в этом заброшенном, диком краю среди морозов и метелей, где, как выражаются бывалые лагерники, двенадцать месяцев в году зима, остальное лето? Не погибну ли в таких жутких условиях, не зная, за какие грехи? Тогда, может быть, останется после меня то, что успел написать за немногие годы жизни? Хотя бы эта дорогая моей душе книга, которая попала случайно, должно быть, в одну камеру со мной?..
Свободное копирование
