И я очнулся. Открыл глаза. Где я нахожусь? Почему мне так душно? Нечем дышать. Хочу двинуться, но не могу, стою в этом адском ящике и не могу повернуться. Как я сюда попал? Кто меня тут заточил? Так это был сон? Мне это все почудилось?!.
Да, я вспомнил. То было давно, а теперь я заключенный, узник, меня затолкнули в живую могилу, и мне почему-то вдруг пришел на память незабываемый Парад Победы… Только что он прошел перед моими глазами. Мне улыбнулся вождь. Как же он это допустил? И я снова подумал, что Сталин не знает, что в стране творится, от него тщательно все это скрывают. Если бы ему можно было сообщить, рассказать, что вокруг творится!
Стены этого чудовищного здания все скрывают. Никто никогда не узнает, какие преступления тут совершаются. Здесь были разбиты сотни тысяч человеческих судеб. Вероятно, и меня ждет такой же конец. Я погибну, и никто никогда не узнает правду о моей смерти. Здесь никто не говорит, никто ни за что не отвечает. Даже через годы родные, друзья, близкие не смогут отыскать моей могилы.
Скажут: «Он был врагом народа…»
«Если враг не сдается, его уничтожают».
Вокруг было тихо как в могиле. И вдруг послышались шаги. Дверь медленно открылась, и я, словно в тумане, увидел надзирателя. Он окинул меня сердитым, мрачным взглядом и негромко пробурчал:
— Ну, контра, вылазь. Кончай отдыхать…
Я не мог двинуться с места. Все тело сковано, руки и ноги как бы омертвели. Широко открыл рот, чтобы глотнуть побольше воздуха.
Боже, сколько времени я простоял в этой живой могиле? Час, сутки, ночь? Казалось, целая вечность. Теперь я не способен был даже сделать шага. Представляю, какой у меня вид! Я даже не прореагировал на издевку надзирателя: «Кончай отдыхать», хотя в таких случаях не могу промолчать.
— Ну, чего ты возишься, шевелись… Или тебе тут нравится? Могу продлить удовольствие. Шевелись!
Должно быть, уже светает. Скоро наступит новый день. Что он мне принесет? Я нахожусь так близко от моего дома — всего в каких-то трех-четырех кварталах от этого каземата. Там сходят с ума мои самые близкие и родные люди, не спят, как и я, ждут не дождутся весточки от меня, не знают, что со мной — жив ли я еще? Там, в том же доме, еще остались мои друзья, товарищи. Наверное, никто из них не чувствует себя спокойно. Для всех, видно, было тоже громом среди ясного неба сообщение о том, что меня бросили за решетку. Так могут в любую минуту поступить и с ними. А возможно, они еще на воле? Хотя что это за воля? Несколько раз следователь цинично мне говорил: «Спи скорее, подушка нужна… Надо кончать «следствие» — нужна камера… Там целая очередь стоит к нам…»
Совсем недалеко отсюда — мой дом. Мои книги. Письменный стол, покрытый толстым слоем пыли. Видно, после того, как меня схватили на улице и потащили в этот каземат, дома был учинен обыск, точнее погром, и превратили мой кабинет в свалку, все перевернули вверх дном… И что они могли найти, кроме книг, рукописей, записных книжек…
Неужели там, на воле, может кому-нибудь из моих знакомых, товарищей взбрести в голову, что я совершил какие-то преступления? Неужели кто-то сможет поверить, что я был замешан в каком-то заговоре, изменил Родине? А каково теперь моему маленькому сыну, который еще недавно рассказывал ребятишкам-сверстникам в детском саду, как его папа «воевал с фашистами». А каково моей жене, которую ругали на собраниях, требуя объяснений, почему она вовремя не разглядела и не разоблачила мужа — «врага народа», где была ее большевистская бдительность? А каково было моей старушке матери, которая выплакала свои глаза, писала жалобы товарищу Сталину, чтобы освободил ее сына-фронтовика…
В дальнем окне я увидел полоску светлеющего неба. Откуда-то донесся отдаленный шум первого трамвая. Вот-вот настанет новый день.
Я стоял в ожидании приказа стражника, который почему-то медлил, тревожно оглядывался по сторонам. Наконец-то он заворчал:
— Ну, хватит глазеть. Руки назад, и топай!
И я пошел, еле волоча ноги, измученный, истерзанный еще одной страшной ночью. Голова раскалывалась, иссякали последние силы. Я шел, думая лишь об одном: «Дадут ли сегодня хоть немного поспать, кончатся ли мои муки?»
И снова меня вели извилистыми мрачными коридорами в сторону моей камеры.
Иллюзий я себе не строил.
Уже заранее знал, что надзиратель, который стоит как истукан возле моей обители, затолкает меня вовнутрь, захлопнет за мной железную дверь, прикажет раздеться и лечь спать. Но как только сомкну глаза и попробую подремать, он тут же раскроет дверцу «кормушки», прикрикнет хлиплым своим голосом:
— Хватит, кончай ночевать! Ходи, контра… Подъем!
Вот я снова переступил порог знакомой камеры-одиночки. После подвала, карцера да и чудовищного «боксика — стоячего гроба», камера, пропахшая карболкой, потом, парашей, показалась мне подлинным раем…
Не раздевшись, только сбросив башмаки, я залез под одеяло и тут же получил нахлобучку надзирателя, заглянувшего в «глазок». Как я посмел лечь в одежде?! Так не положено!
«Боже, какая забота здесь о живом человеке!» — подумал я.
Пришлось повиноваться.
Снял с себя одежду. Только укрылся одеялом, как раздался зычный крик моего повелителя:
— Встать! Подъем! Ходи, ходи!..
Он, кажется, понял, что обозначает мой взгляд. Но что поделаешь. У них свои законы. Приходится подчиняться.
Начинался очередной мучительный день. Невозможно себе представить, что будет дальше, что они еще придумают?
Свободное копирование
