Восточный Таймыр - 32

15 августа

Вновь подул треклятый северо-восток, и опять все льдины оказались у нашего берега. Правда, Кешина бухта очистилась от льда совершенно. Ветер опять принес холод, ледяную крупу и плохое настроение.

Сегодня я в первый раз иду в маршрут — Нина Кузьминична попросила меня помочь ей принести образцы, которые она оставила на обнажении. Так что на сегодня я от хозяйственных работ в лагере освобожден. Там останутся Тамара и Большой Начальник. Обед и ужин, в сущности, готовы, так что никаких значительных усилий им прилагать не придется. (Да Тамара, как мне кажется, ни к каким работам сейчас не годна: она лежит в своем спальном мешке и стонет — веселенький был у нее вчера день рождения!) Впрочем, и меня тоже слегка мутит после вчерашнего, но так, чуть-чуть.

До разреза, то есть до места работы, можно идти двумя путями: длинным, по берегу моря, зато там твердый грунт и идти легко; и коротким, напрямик, но по кочковатой и болотистой тундре. Выбираем второй путь, тем более что берегом можно пройти лишь в отлив, а мы нынче с поздним подъемом его уже прозевали.

И вот он — мыс Цветкова! Высокий крутой обрыв упирается прямо в ледяные торосы. Спуск к воде (вернее, ко льду) очень крут, спуститься можно только по узкой лощине, у края которой прямо в болотягу тундры вбит лом. К этому лому привязан

трос (без него спуск был бы почти невозможен). Поскольку разрез на мысе Цветкова является каноническим, а место это — местом паломничества многих стратиграфов, спуск к обнажению оборудован давно и как следует. Птицы — кайры, чайки и топорки — видимо, уже поняли, что селиться здесь опасно, а потому склон чист от гнезд. А справа и слева совсем рядом шумят птичьи базары.

Вид, открывающийся отсюда, сверху, не может не потрясать. Море Лаптевых распахнуто на три стороны, а остров Преображения кажется совсем рядом, рукой подать. Неподалеку, тоже на высоком и крутом обрыве, стоит старый маяк, и хозяйственный Коля давно притащил оттуда добротный ящик для своих образцов, предварительно выкинув из него старые аккумуляторы. (Коля посчитал, что маяк брошенный и бесхозный.) Возле маяка почему-то много зайцев. Что им там? Море почти чисто ото льда, лишь кое-где плавают обломки ледяных полей, и по чистой этой воде один за другим в устье реки Хатанги идут пароходы. А весь лед собрался возле нашего берега, и голубые и салатные поля, покрытые причудливыми скульптурами, подчеркнуты черной линией Кешиной косы, в основании которой можно заметить жирную точку — Кешину избушку.

С трудом по канату спустился я вниз, по неопытности пустив на голову своим спутникам лавинку из увесистых камней. (Шеф довольно внятно матюгнул меня за это.)

Сперва мне было поручили ответственную работу: молотком выколачивать образцы, но после того, как по неопытности и никчемности я разбил две какие-то очень редкие и важные ракушки, Шеф произнес гневную тираду, которой категорически запретил использовать этого косорукого кретина (меня то есть) на какой-либо работе, кроме кухни, работ по лагерю и перетаскиванию тяжестей. И затем отправил меня в лагерь с огромным рюкзаком, набитым камнями.

В лагерь я отправился напрямик, через болотистую тундру. На середине пути из-за небольшого бугорка неторопливо вышел красавец олень и, остановившись, в упор уставился на меня. Он стоял метрах в двадцати и ждал, словно знал, что я один и совершенно безоружен. У меня даже камня под рукой не было — кругом, насколько хватало глаз, простиралась болотистая кочковатая тундра. Я уже собрался было сбросить рюкзак, с тем чтобы запустить в нахала хотя бы образцом, но олень, словно догадавшись о моих намерениях, повернулся и величественно исчез за тем же бугром, откуда и появился.

В лагере тишина. Большой Начальник ушел в гости к Кеше, забрав гагарьи шкуры (я думаю, понял, что самому ему их не выделать); Тамара все еще лежит в своем мешке и, похоже, вылезать из него нынче не собирается вовсе. Ну что же, ладно, мне не привыкать. Вымыл посуду, оставшуюся после завтрака (для этого пришлось растопить печь и нагреть воды), приготовил все, что нужно, к ужину и отправился к Кеше. Сегодня придется ставить тесто — завтра попробую сделать две или даже три хлебные выпечки.

Кеша в большом возбуждении: пошел омуль.

— Дождались, дождались праздничка, — суетливо потирает он руки, — пошла рыбка-то! Полны-полнехоньки сети. Ну, теперь держись, паря, теперь спать некогда. Омуль-то, он ведь дня три-четыре, много, если неделю идет.

В нашу истерзанную сеть, которую мы поставили на дальнем берегу, попало аж четырнадцать штук омулей, причем два гиганта, килограммов по пять-шесть каждый. Я срочно сбегал в лагерь, принес все сети, распутал их (причем в этом мне здорово помог Большой Начальник, которому, похоже, наше возбуждение передалось тоже) и выбросил в море с обеих сторон бухты. Ну, теперь ловись рыбка большая (маленькой не будет: слишком велика для нее ячея).