31 июля
Опять нынче полный штиль, яркое солнце, синее небо. Прямо против нашего лагеря отчетливо виден сквозь льды остров Преображения — приземистая черная трапеция, верхняя линия которой слегка подрагивает в дымке. Одно ребро этой трапеции почти вертикально, там на совершенно отвесных склонах во множестве гнездятся кайры и чайки — один из самых знаменитых в нашей Арктике птичьих базаров; другое ребро длинное, полого спускающееся к основанию, там все причалы полярной станции острова и еще, говорят, там стоят военные. Дальше, далеко на юге, едва виден низкий берег Большого Бегичева[1]. Впрочем, долго любоваться этими красотами не пришлось: вскорости вновь подул сильный ветер, тот же проклятый (чтобы его черти взяли!) северо-восток. Ну что за погоды стоят здесь нынче!
Приготовив обед, отправился к Кеше и застал его всего в крови и с ножом в руках. Он потрошил нерп. Приманил-таки их великий Иоганн Штраус, не кончилось для них добром увлечение музыкой. Кеша шлепнул их прямо на мели возле своего дома.
— Мог бы и поболее взять, — говорит он, мастерски снимая пласты сала, — да мне сейчас столько не надо.
Я взял скребок и стал помогать Кеше. Мы вдвоем быстро сняли шкуру и, растянув ее на бревне, стали обезжиривать (снимать сало до самых корней ворса). Как и большинство северных зверей, нерпа не имеет теплой шубы (исключение составляет, пожалуй, лишь песец), а греется жиром. Поэтому сала на ней очень много.
— На-ка вот, возьми кусок старой рубахи, — говорит Кеша, — руки вытирать будешь. Сало у зверья тут шибко едкое, рубахи от него горят, как на огне. А у меня тут вся работа такая: и зиму и лето — все с салом. Нерпа на голову слабая, у ней, гляди, и черепа-то, считай, нету. Ее в голову бить надо. Одна дробина попала — и хватит. Зимой в халате к ней подползешь, в голову угадал — твоя, а ежели и попал, да не в голову, она — бульк в лунку и нету. Все равно потом сдохнет, а не твоя... А чего зазря зверя переводить? Я без толку зверя не бью. Витька Осипов, тот, с которым вы летели, в кого хошь стрелять станет. Ему бы только потешиться, душу отвести. Спасибо, из него охотник — как из моей Марьи... Бросовый, однако, мужик — ни стрелять толком не может, ни плотничать...
— Да как же не может плотничать? — попытался я восстановить справедливость. — Когда мы сюда летели, в аккурат его домик пролетали... Шеф сказал, что Витька этот его в одиночку срубил. А срубить дом в одиночку — это, знаешь...
— Да врет он все, этот Витька, — прервал меня Кеша. — Он вообще врать здоров... Тут лет семь назад гидрологи баню бросили, вот он ее подобрал и себе под избу приспособил. Да разве же из вертолета не видать было, что балок это санный, а не дом? Ишь ты, дом он себе срубил в одиночку. Да знаешь, какой он есть охотник? Достал он себе где-то красный фонарь с аэродрома, со взлетной полосы. Может, отдал ему кто по пьянке, а вернее, украл он его где-нибудь. Вот поставил он себе этот фонарь на крышу, капканы едет проверять — зажигает. Покамест видит свет — едет, как света не видать — он назад. Боится... Да какую холеру он с такой охотой поймает?! Потому и ходит в долгу как в шелку. В рыбкооп тыщу четыреста должен. Они ведь ему и продуктов уже в зиму не дают... Говорят, поработай годик в порту грузчиком, долг вернешь, потом и говорить об охоте будем. А он не привык с начальством-то работать, свободу, вишь ты, любит. Ну вот, он за лето рыбки помаленьку подналовил, на пароход продал, сотню с небольшим выручил. Купил на эти деньги продуктов — и к себе на участок. Договорился, его геологи, тоже вот вроде вас, забросили. Да поехал-то он не один, а вдвоем с бабой. Приехали они из Хатанги сюда уже под осень... Ну что, моржа не набил, рыбы не наловил, дров не запас и угля тоже... Привады песцам нет, собак кормить нечем, самим жрать нечего, печь хоть штанами топи... Спасибо, он в октябре пару оленей стукнул, последних, приблудных — основной-то олень к тому времени уже на материк ушел. А дальше что, известное дело: полярка[2], зима, мороз, темень, хоть глаз коли... Он и раньше-то спать был здоров, а теперь, с бабой-то, вовсе из постели не вылазил. Ну, у них к февралю-то все припасы и вышли. А дальше что: ночь — не ночь, пошли они, однако, родимцы, пешком в Косистый. А это верст сто пятьдесят будет, ежели напрямик, да через торосы и разводья. Охотничек! Собак своих бросил... Хорошие у него были собаки. Шесть штук, небольшая вроде упряжка, а добрая была, из лучших по всему побережью... Все сдохли с голоду, однако. Зимой-то им верная смерть. Сперва, наверное, друг дружку посжирали — сильный слабого, а последних волки прибрали. Летом-то они бы, может, и не пропали: мышковали бы в тундре, птенцов ловили, гусей ленных... У меня самого вон тоже всего четыре собаки осталось. С этой пьянкой, пропади она пропадом, я всех собак в Косистом порастерял.
— Да почему же четыре-то, Кеша, — удивился я, — вон же они, пять штук по Буренину-Малинину с картинками[3]. — Я показал пальцем на Кешиных собак, лениво таскавших по берегу лужи клубок нерпичьих кишок.
— Ездовых-то четыре, — ответил Кеша, — Цыгана я не запрягаю. У него уже от старости и тяжелой работы зад парализованный сделался, какой из него работник! Сработался парень. Они бы, — он кивнул на собак, — давно бы ему глотку перервали, да я не даю. Пес работал всю жизнь, пущай спокойно околеет. Да и Марии с ним веселей, когда я капканы проверять уезжаю, ей одной, без собачки-то страшновато... А вообще собачки — это, я тебе скажу, дело тонкое... С ними надо очень справедливо политику вести, иначе толку не будет. Не дай бог приласкать собаку, которая той ласки не заслужила, — загрызут ее, не сразу, не сейчас, выберут время и загрызут, всей упряжкой...
— А может, зря я тогда Турпана так привечаю?..
— Сейчас ничего, сейчас можно: время сытое и ленивое, а вот зимой, когда настоящая у них работа, да ежели еды в обрез — тогда держи ухо востро. Опять же кого вожаком запрягать — тоже сообразить надо. Тут кого попало не поставишь. Вот, к примеру, твой Турпан — самый умный и самый, пожалуй, сильный пес, а попробуй я его вожаком поставить, дела не будет. Потому — жулик, лентяй и захребетник, ни авторитета у него, ни ярости в работе. И вожаком ему не быть никогда. Загрызть его, может, и не загрызут, силен и хитер он для этого, а вот слушаться ни за что не станут, а Моряк — он хоть и мельче, и силы у него той нет — вожак по сути, и все псы его слушаются. Эх, ну зачем этому прохиндею, — Кеша кинул в Турпана куском нерпичьего сала, — такие стати?! Вон какая грудь, в две совковые лопаты!
Из избы вышла Маша и стала собирать во дворе щепки для печки, прислушиваясь к нашему разговору.
— А отчего это у тебя все псы, Кеша, кобели? — спросил я. — Им, поди, с сучкой-то веселее бы было. Да и щенки тебе бы пригодились.
— Да ну их, сучек, к такой матери, одна морока с ними... Тут и так-то, как они свалку затеют, шерсть до потолка, пока их растащишь, а была бы сука — они бы день и ночь из-за нее грызлись, визг бы до самого Преображения стоял. Был у меня кобелек один, Мишка, маленький, серенький, но ничего, работящий, в упряжке хорошо бегал, так он зимой по торосам на Преображение ушел. Сучка там, понимаешь ли, потекла, так он, стервец, за тридцать километров это учуял.
— Кобели, они все такие, — вдруг встряла в наш разговор Маша.
— Чего-о-о?!! — взвился Кеша, и Маша, подхватив свои щепки, опрометью кинулась в избу.
— И где же он теперь, этот Мишка-то? — спросил я.
— Известно где, там, на острове, где же ему еще быть? Вот лед уйдет, ребята с Преображения ко мне непременно будут: рыбки половить да гусей пострелять. Тогда они Мишку-то с собой и прихватят. Да еще одну собаку мне Валерка-радист пообещал дать. Потом, лесу они мне посулили березового и елового на полозья к нартам... Валерка-то этот на будущую зиму сюда, на мой участок, просится. А что, участок хороший: главное — на косу моржи приплывут. Большущее стадо бывает — голов по четыреста. А уж как поплывут, рев стоять будет — что от пароходов... Ну и нерпы здесь, как видишь, хватает, омуль годами хорошо идет в сети. Опять же капканов у меня по тундре штук семьсот стоит, не меньше. Все в полной исправности... Привады года на три по тундре разбросано. Изба теплая, да и еще избы по участку есть... Чего же так-то не охотиться?..
— А как же ты?
— А я все, шабаш, завязываю с этим делом... Последнюю зиму[4], однако, охотничаю. Потом на пенсию пойду. Куплю себе где-нибудь на Украине домик с яблонями и там помирать буду. Копейка-то у меня добрая есть, я тебе не Витька Осипов.
В продолжение этого длинного разговора мы в два ножа обезжирили нерпичью шкуру, выполоскали ее в море и затем, изо всех сил растянув, прибили к бревнам на восточной стене избы для просушки.
А у наших геологов на обнажении (на «стриптизе», как шучу я) случилось происшествие: Тамаре в голову угодил довольно приличный камень и набил здоровенную шишку. Однако поначалу я подумал, что пострадала не она, а Валера: он был бел как мел, и лоб его был покрыт испариной. Свое состояние он пытался скрыть шутливым тоном.
— Ты уж поаккуратней работай, Тамара, — вроде бы и шутил он, а у самого дрожали губы, — а то как я перед Владимиром Степановичем[5] оправдаюсь?.. Случись с тобой что, он меня разом отовсюду уволит, да так, что никто никуда потом не возьмет.
Шутки шутками, но склоны, где работают наши геологи, лавиноопасны, в особенности в такую погоду, как нынче: моросит мелкий, противный дождичек, который всегда бывает (да еще и с ледяной крупой) при треклятом северо-восточном ветре. Хорошо еще, что работают наши ребята в меховых шапках, которые служат им некоторыми амортизаторами, а надо бы сюда строительные каски, да вот не запас их наш начальник, не предусмотрел.
Свободное копирование
