Центральный Таймыр - 69

20 августа

Сегодня в Косистом главный праздник — День авиации. В поселке творится нечто необыкновенное: машины садятся одна за другой. Сперва сели два «Ил-14» с нарисованными на борту белыми медведями (ледовые разведчики). Затем две «Аннушки» («Ан-2»): одна колесная, другая на поплавках (эта села в заливе). Часом позже плюхнулись два военных «Ли-2», потом сразу три вертолета, два «Ми-4» и один «Ми-8». И в довершение всего громадина «Ан-12», транспортный самолет. Он летит откуда-то с юга, экипаж его — сплошные узбеки, а сам самолет битком набит ящиками с красными помидорами. Самолет этот летит в Тикси с каким-то спецзаданием, а помидоры они везут туда на продажу или обмен (впрочем, очень может быть, что спецзадание — это какая-нибудь липа, а главная цель узбекских «полярников» — повыгоднее сбыть эти вот помидоры). На что они собирались их менять, я не знаю, должно быть, на золото, алмазы и меха, но обменять на рыбу, продать (я уж не говорю, подарить хотя бы пару штук) они категорически отказались. Откуда же нынче такая пропасть самолетов? За завтраком наши вертолетчики рассказали, что официальный повод — нелетная погода в Хатанге, Тикси, Диксоне и вообще везде вокруг, кроме Косистого. Но на самом деле все гораздо проще: тем экипажам, кому завтра утром лететь на задание, ни выпить, ни потанцевать от души в «больших» аэропортах начальство и медперсонал не позволяет; здесь же порядки много мягче — единственный представитель медицины, врач Валя, давно уже махнула рукой на все строгости и смотрит на «шалости» полярных летчиков сквозь пальцы (до первого серьезного несчастного случая, я полагаю). Однако наши вертолетчики с утра улетели на какое-то большое задание, но к вечерним торжествам обещают непременно быть обратно.

— Интересно, вот на клубе повесили объявление, что вечером состоится торжественное собрание и даже концерт артистов из бухты Кожевникова, — говорит Наташа. — Какие-такие артисты могут быть в бухте Кожевникова?

— Известно какие, — отвечает Олег, — солдаты с точки. Солдатская самодеятельность будет.

Целый день я колотился нынче как проклятый: гости шли косяком (все с бутылками, так что в сенях, в холодной кладовке, у меня образовался обширный запас водки, коньяка, питьевого спирта и вина). Был у меня праздничный завтрак, потом праздничный обед, а следом за ним — праздничный ужин. А в столовую опять не пришел никто, ни один посетитель.

Днем вновь пригласил к себе Льва Васильевича начальник аэропорта, для того чтобы Лев помог ему написать торжественный доклад к сегодняшнему вечеру.

И вот праздничный вечер начался. Клуб переполнен: здесь все население Косистого, все экипажи самолетов и вертолетов, все геодезисты, экипажи кораблей, стоящих на рейде, — словом, все от мала до велика. Не пришли на праздник только узбеки. Они так и не решились покинуть свои помидоры, даже, оказывается, и спали-то по очереди: сторожили товар и были очень удивлены, что никто не предъявлял на него никаких притязаний и не устраивал никаких поползновений.

Вступительное слово, произнесенное начальником аэропорта, было кратко, полно интересных фактов и цифр (чувствовалась опытная рука Льва Васильевича). Начальника проводили бурными искренними аплодисментами, и он сел в первый ряд, между мной и Наташей.

Потом начался концерт. Он, может, и был бы неплох (бесхитростные номера, обычная провинциальная самодеятельность, где интересней всего то удовольствие, которое получают сами исполнители от своего творчества), если бы не конферансье. А конферировала здоровенная и вульгарная (как впоследствии выяснилось, к тому же и нетрезвая) баба, жена майора, начальника роты. То, что она говорила, как заигрывала с залом, как вела себя на сцене, было до такой степени чудовищно, что зритель потихоньку потек из зала на воздух. К счастью, вскоре концерт окончился и начались танцы. На сцене разместился вокально-инструментальный ансамбль. Солдаты очень старались, но играли все-таки плохо (сильно врали). Дама-майорша попыталась и здесь взять в свои руки роль ведущего (вернее, массовика-затейника), однако ей быстро указали на дверь; она обиделась и ушла в гостиницу. Удивительно, но факт: в клубе есть радиола и большой набор пластинок, на которых записаны те же самые вещи, что играет солдатский ансамбль. Я попробовал обратить внимание танцующих на это и освободить солдат от непосильной для них работы, но меня никто не поддержал. Народ же между тем веселился от души: танцевали все, несмотря на возраст и общественное положение. Лишь завгар Валера стоял в дверях и, скрестив руки на груди, исподлобья смотрел на свою жену, которая отдавалась веселью совершенно: склонив голову на плечо партнера, нежно обнимала его, смеялась журчащим смехом, стреляла глазами во все стороны. Ох, быть, быть сегодня мордобою!

Часов около девяти вечера на танцы пришел нганасанин Спирька в кухлянке из оленьего меха. Спирька — личность в поселке известная. Он работает каюром в какой-то геологической экспедиции и в Косистом бывает довольно часто с различными поручениями. В этот день он спешил в поселок что есть сил верхом на своем учике[1], надеясь успеть в кино. Местные националы кино обожают. Причем их вовсе не интересует содержание того, что происходит на экране, им это более или менее все равно.

Они от души радуются, когда просто видят там какую-то жизнь: дома, людей, незнакомые им деревья... А уж если там мелькнет что-нибудь родное: олень, морж, белый медведь или пароход, радости просто нет предела. Так что Спирька сперва очень обрадовался, увидев, что в клубе есть какое-то мероприятие. Он простоял в углу клуба до самого конца танцев, ожидая, когда же наконец начнется главное — кино! Так ничего он и не понял (танцы Спирька, похоже, видел первый раз в жизни) и ушел домой. Игриво настроенный Лев Васильевич и Олег (к вечеру «наш» экипаж уже вернулся с задания) долго подбивали Наташу пригласить Спирьку на танец. Но Наташа была совершенно трезва, а потому отказалась от этого глупого и бестактного поступка.

Часов около одиннадцати вечера кто-то деликатно тронул меня за локоть. Я обернулся: рядом со мной стоял местный милиционер и куда-то таинственно приглашал меня, маня пальцем. Ничего не понимая, я тем не менее пошел вслед за милиционером. Мы пришли в местный опорный пункт по охране общественного порядка. Милиционер укоризненно посмотрел на меня, горько вздохнул и сказал:

— Придется признаваться.

— В чем? — вытаращил я глаза.

— Во всем, — вздохнул он еще тяжелее и отпер «холодную» — обыкновенную кладовку с нарами и откидным столиком у задней стены, потом принес мне туда несколько листков чистой бумаги, шариковую ручку и, прежде чем запереть дверь моей камеры на большой висячий замок, все так же грустно добавил: — Вот ручка, вот бумага, пиши все, как есть... со всеми подробностями, про свою предпринимательскую деятельность, — и, прежде чем я успел что-то возразить, вышел.

Я был настолько ошарашен всем произошедшим, что пришел в себя, лишь когда завизжал ключ в замке на двери моей камеры. Что писать? О чем? Какая предпринимательская деятельность? Что мне инкриминируют, так сказать, вменяют в вину?

Просидев минут пять и ничего путного так и не придумав, я начал что есть мочи колотить кулаками в двери камеры и что есть силы орать:

— Откройте! Сейчас же выпустите меня отсюда! Я ни в чем не виноват! Я буду жаловаться! Мы — научные работники! Выполняем важнейшее правительственное задание!

Ответом мне было молчание — очевидно, милиционер ушел в клуб наблюдать за порядком.

Вот ведь египетская ситуация! Что же мне делать-то?! Я еще раз попытался успокоиться, собраться с духом и выработать какую-то стратегию, что ли, план жизни и действий в столь необычных условиях. Однако сколько ни пытался я придумать хоть что-нибудь, ничего у меня не получалось. Единственное, чего мне удалось добиться, так это гнева и ярости на самого себя.

«Ну что за остолоп! — мысленно костерил я себя. — Нужно было сопротивляться, требовать объяснений, предъявления юридических санкций наконец. А вот теперь сиди и свисти в кулак! Сколько мне еще сидеть здесь? Час? Ночь? Сутки? Неделю?»

Однако сидеть в «холодной» пришлось мне совсем немного, не более часа. Вскоре я услышал неясный шум, который все усиливался и усиливался и вскоре достиг своего апогея: мне показалось, что помещение опорного пункта брали штурмом. Я вновь вскочил на ноги и начал барабанить в двери:

— Откройте! Сейчас же откройте и выпустите меня! Вы не имеете права содержать меня здесь, не предъявив никаких обвинений!

Ключ в дверях завизжал снова, и в приоткрывшуюся дверь я увидел взъерошенного, перепуганного насмерть милиционера, а за ним — толпу разъяренных летчиков, в которой выделялся здоровенный седой пилот с «Ил-14» (с самолета полярной ледовой разведки). Толпа орала на разные голоса:

— А ну выпускай его на свободу!

— Ишь чего выдумал, гад!

— Развели вас на нашу шею, дармоедов!

— Да мы всю твою богадельню сейчас по кирпичику разнесем!

— Сожжем ее к нехорошей матери!

И перекрывая рев толпы, пилот с «Ил-14» орал рокочущим басом:

— А с тобой мы знаешь что сделаем?! Снимем штаны, отвезем в тундру и там бросим!

Милиционер же, чуть не плача, орал при этом на меня:

— Так какого же рожна ты мне сразу не сказал, что денег-то с них не берешь, а?! Свалился на мою голову, понимаешь, повар-общественник! А эти курицы тоже хороши: приехал, дескать, делец, открыл частную столовку и деньгами матрацовку набивает. Откуда же я знал, что ты этакий Иисусик?!

— Какие курицы?! — ошарашенно спросил я.

— Известно, какие — поварихи из столовой! — кричал милиционер. — И дернул же меня черт связаться с ними, да еще в такой день! Ведь как чуял я...

Но что он чуял, узнать мне не удалось, поскольку толпа нетрезвых летчиков подхватила меня на руки и понесла, как героя, в клуб. Однако веселиться мне уже почему-то не хотелось, и я пошел домой. Но одному быть дома было тоже невмоготу, и я вновь вернулся к клубу.

Часов около четырех в круг танцующих вышла врач Валя и заявила:

— Всем экипажам отправляться спать. Кто останется еще хотя бы на десять минут, завтра в рейс не выйдет! — И столько в ее голосе было решимости, что все летчики сразу поверили, что так оно и будет (обычно-то они не очень верят ее строгости), и танцы прекратились сами собой.

Но спать отправились далеко не все: до позднего утра многие летчики колобродили еще по поселку. Особенно буйствовал тот самый командир «Ил-14», что обещал снять штаны с милиционера, седой, представительный летчик со множеством нашивок. Он гонял по всему поселку молоденькую дочку пекарки и при этом орал благим матом:

— Да не бойся ты! Чего ты боишься-то?! У меня знаешь сколько денег?! С ног до головы обсыплю!

Около клуба, собрав свои инструменты, сиротливо сидели на скамеечке солдаты из художественной самодеятельности. Выяснилось, что идти им некуда: на море шторм, по воздуху домой не добраться — ни одного трезвого летчика. Пешком идти — далековато: сорок километров.

— Ну что же, пойдемте тогда к нам, — пригласил их я. — Особенного комфорта не обещаю, но маленькую комнатку выделим. Кровати с панцирными сетками там есть, дадим вам шкур оленьих, брезенты, палатку. Переночуете как-нибудь.

И солдаты пошли к нам ночевать.

Перед сном они решили устроить себе товарищеский ужин с выпивкой. Но если со спиртным у них было хорошо (по бутылке водки на каждого), то с едой дело обстояло много хуже (одна банка рыбных консервов на всех). Я дал им хлеба, отрезал кусок оленьего окорока, положил на тарелку жареной рыбы.

— Вот у вас сегодня праздник, верно? — спрашивает меня щуплый бас-гитарист. — А мы к вам почему приехали, как полагаешь?

— Ну, наверное, и вам охота попраздновать с нами, — пожал я плечами, — тем более такой повод. Да и от начальства подальше. На девушек посмотреть, помузицировать в меру своих сил, стопку-другую на приволье выпить...

— Не-е-е-е-ет, — покрутил у меня перед носом пальцем бас-гитарист (палец у него был длинный с грязным и кривым ногтем), — все неправильно понимаешь. Мы приехали сюда, чтобы у вас настоящий праздник был. С живой музыкой. Чтобы, значит, концерт — так концерт, танцы — так танцы, музыка — так музыка!..

Я усмехнулся (все музыканты были уже прилично выпивши):

— Чего смеяться-то, ребята?! Ну, какая же у вас музыка, ведь в основном врете вы, а не играете.

Солдат очень обиделся на меня, хотел, как видно, сказать что-то едкое в ответ, но долго собирался с мыслями. А в это время к нам в общежитие вошел капитан, маленький, тщедушный чернявый тип какой-то северокавказской национальности (замполит, начальник этих солдат, как выяснилось вскоре). Солдаты моментально выстроились в шеренгу в прихожей, рассовав бутылки по карманам. Капитан, ступая с пятки на носок, прошелся вдоль этого строя, и тут же выяснилось, что он мертвецки пьян.

— Вы у меня вот что, — заплетающимся голосом проорал он, — смотрите... Чтобы ни-ни-ни! — Он поднял палец вверх. — Партия алкоголизму войну объявила не на жизнь, а на смерть!.. Так что ежели кто-нибудь из вас...

В этот момент раздался тяжелый глухой удар: у одного из солдат в кармане, как видно, была дыра, и бутылка водки, скользнув вниз по штанине, стукнулась днищем о пол. Однако капитан ничего этого не заметил. Пока он неуклюже разворачивался через правое плечо, солдат (это был все тот же бас-гитарист) быстро сунул бутылку на печку за деревянную доску, на которой я обычно разделываю рыбу.

Капитан протяжно икнул, еще раз погрозил солдатам пальцем и вышел. В окно мы увидели, как он загремел с лестницы и пересчитал своей физиономией все ее ступеньки.

Через час, когда окончательно стало ясно, что больше уж он к нам не придет, солдаты наконец решились приступить к выпивке. И тут они вспомнили, что у них была еще одна бутылка водки. Как я говорил, они были выпивши, а потому бас-гитарист совершенно забыл, куда ее подевал. Солдаты перевернули в своей комнате все вверх дном, но вожделенной бутылки так и не нашли. Вскоре они постучались к нам в комнату:

— Ребята, мы точно помним, у нас еще одна бутылка водки была, а вот где она?!

— Нет-нет, вы ничего такого не подумайте, мы не говорим, что вы ее у нас взяли... Нет-нет... Но вот ведь была же она у нас, а теперь нету!..

Спасибо, что мы видели всю эту парадную сцену в нашей прихожей, а Наташа, как и все женщины, была очень наблюдательна. Она быстро достала бутылку с печки из-под доски и отдала ее солдатам.

Солдаты пропьянствовали до позднего утра, и здоровенный заботливый ударник (он, похоже, один из «музыкантов» оставался на ногах) всех по очереди носил их на крыльцо блевать.

Обширный и полный событиями получился этот праздничный день (особенно у меня).