Центральный Таймыр - 66

17 августа

Рано утром явился Игорь и сообщил, что «Ан-12» в Иркутск пока не летит. Он будет ждать того парня из триангуляционного отряда, у которого умер отец. Сесть к ним по-прежнему невозможно, но зато сейчас хорошее прохождение радиоволн, так что парню велено взять с собой резиновую лодку, минимум вещей и спуститься до равнинной тундры. Там его подберет вертолет.

— Тут, понимаете, какое дело, — тараторит Игорь (куда делась вся его молчаливая сумрачность!), — без парня никак хоронить нельзя: один он мужчина в семье, остальные — бабы. Так что, как говорится, обстоятельства выше нас, а потому обижаться на наших начальников вы никак не должны! Был бы еще хоть один мужик в семье, тогда, конечно, другое дело, а так...

Часа через четыре мы услышали «наш» «Ми-4». Летчики подобрали парня в условленном месте. Парень — краше в гроб кладут: худой, лохматый, с воспаленными красными глазами, спутанной рыжей бородой, весь черный от грязи, горя и усталости. С грузом в семьдесят килограммов пришлось ему спускаться пешком до большой воды, а потом что есть мочи гнать на резинке. Летчики дали небольшого крюка и сами, никого не спросясь, завернули к нам на Тулай-Киряку (причем сделали две посадки: в основном лагере и на выселках) и захватили с собой не только все наши образцы и все имущество, но даже и две здоровенные «поздравительные» плиты («С днем рождения, Женя!» и «Живи, Евгений, наш добрый гений!»). Кроме того, они завернули еще к кому-то на точку и привезли нам здоровенный (еще парное мясо!) олений окорок (не хотят они быть у нас нахлебниками!).

Когда мы разгружали вертолет, на поле рысцой выбежал завхоз и, совершенно игнорируя нас со Львом Васильевичем, заорал на летчиков:

— Это что же за самоуправство?! Вы какое задание имели?! Я вам этот рейс не подпишу! И учтите, сегодня же сообщу в авиаотряд! Нет, ну как, как с такими людьми работать?!— Последний вопрос предназначался, разумеется, не нам, это просто был крик души.

Олег подошел к завхозу и взял его за пуговицу.

— Что-о-о-о?!! — спросил он свистящим шепотом. — Да мы вообще нынче лететь права не имели: погоды нет, задания нет, саннорма на пределе. Мы из-за парня полетели, а не из-за тебя, черта толстопузого, сморчка шепелявого! А про камни ты вообще молчи! Мы обещали геологам их образцы вывезти и вывезли. Они с тобой, как с человеком, поступили, начальство твое вонючее вывезли, а ты с ними как, а?! Эх ты, гнида!

Потерявший дар речи завхоз ретировался и, грозя пальцем, скрылся с наших глаз.

Вечером у нас в общежитии состоялся небольшой сабантуй, посвященный окончанию поля (я в русской печке испек олений окорок целиком, нашпиговав его чесноком и орехами). Были, разумеется, наши вертолетчики, а с ними их друзья — летчики и геодезисты Володи (Игорь почему-то, слава богу, не пришел). Слегка захмелев, я уговорил и этих летчиков питаться у меня, что, впрочем, мне не стоило большого труда.

После банкета все отправились погулять. В этот раз большие геодезические начальники рискнули показаться нам на глаза (наши образцы теперь были в Косистом); красавец с медальонным профилем издалека надменно поклонился нам, а лысый сморчок, виновато улыбнувшись, спрятался за его спину.

На улице шторм; вода в Хатангской губе ходит ходуном — волнение баллов шесть, не меньше. Возле берега плавала гагара с большим выводком утят; волной и ветром одного утенка выкинуло на берег. Юра подобрал его и понес в общежитие, намереваясь подарить Наташе. Однако сердобольная Наташа от этого подарка не только отказалась, но и потребовала, чтобы утенка отнесли назад и выпустили в родную стихию, что и было выполнено. («Чего хочет женщина, того хочет Господь Бог», — говорят французы.)