7 августа
И опять нынче не было вертолета.
Эдик вернулся в шестом часу утра с богатой добычей: принес пять гусей, пять гусят (гусята уже большие, побольше куропаток) и одного жирного селезня.
— Этот мерзавец, — Эдик ласково потрепал по загривку дрожащего от холода Фрама, — конечно же увязался со мной на охоту. Уж как только я не гнал его от себя: и камнями и криком — все бесполезно. Бежит в стороне, метрах в пятидесяти, морду отвернул, дескать, гуляю сам по себе и никто мне не указ! Ну а с ним что зайца искать, что оленя — дохлый номер. Только на озерах от него польза, ну а поскольку я туда и иду, ладно, думаю, пусть бежит. Тем более, что озера хоть и мелкие, а в сапогах все равно в воду не залезешь, так что мне или раздеваться (а погода сами видели какая!), или его посылать. Ведь я только одного гуся сам вытащил, всех остальных — он: двенадцать раз в воду лазил. Вот каков молодец! А назад идти стали, у нас прямо из-под носу: фр-р-р — две куропатки. Ну, я за одной кинулся, он — за другой. Да только без толку: и я свою упустил, и он свою. Но из-за этих чертовых куропаток потеряли мы друг друга из виду. Кричал я ему, свистел, стрелял в воздух — все бесполезно, не слышит. Потом вдруг издалека еле-еле тявкнул он пару раз да как вдруг заорет! Ну все, думаю, кранты нашему приятелю, волку на зуб попался. Бросил я все: рюкзак, телогрейку, добычу, нож — за голенище, пулю — в ствол — и ходу! А он все воет, да так страшно, что я ходу поддаю да поддаю, хоть, казалось, и так из последних сил бегу. Прибегаю, смотрю: нет, жив-здоров, никаких волков нет, просто этот шалопай след потерял и решил, наверное, что осужден остаться теперь тут навсегда в одиночестве. Увидел он меня, кинулся на грудь, визжит, облизал всего и уж потом всю дорогу дальше чем на пять метров от меня не отбегал. Пришли мы домой, вы еще спали, а я всю кашу с маслом, что мне была оставлена, ему отдал. Сам выпил кружку браги — и на боковую. А вы как думали, было бы мясо, я бы ему и все мясо отдал.
После этого рассказа Фраму была объявлена безусловная благодарность, я же со своей стороны пообещал сварить ему наваристый персональный суп из гусиных лап и голов (все равно мы их выбрасываем).
На улице зверский холод, а у нас субботник по обработке птиц. Все, кроме меня, щиплют добычу. Я же опаливаю тушки на примусе и затем потрошу их и промываю в воде Фрамки. Наша речушка превратилась в крошечный ручеек, весело бегущий по галечнику. По берегам ручейка сейчас выросли ледяные забереги, по воде плывет игольчатое «сало», которое до крови режет мне руки. Холодно и больно.
На ужин я жарил гусят-табака[1], а к ним приготовил чесночный соус. Перед сном все, кроме нас с Люсей, грели на примусах камни, с тем чтобы потом запихать их в свои спальные мешки. У Льва Васильевича разыгрался его радикулит; Валера ужасно кашляет; Эдик жалуется на свои помороженные в прошлых «полярных полях» ноги; у Наташи сильно болит левое легкое; а Наталья Ивановна просто вот уже которую ночь не может согреться в своем спальном мешке (напомню, волчьем!). Словом, не отряд, а лазарет.
Впрочем, все бы это было не так страшно, но у нас катастрофически подходит к концу керосин, а угля осталось не более килограмма.
Свободное копирование
