3 августа
Сегодня я буду печь хлеб, а Лев Васильевич будет весь этот процесс (начиная с того момента, как я мылом и щеткой мою руки — тесто-то я мешу руками, — и кончая тем моментом, когда хлеб уже подан на стол и все мы, умытые и причесанные, сидим вокруг, а Лев, как отец большой крестьянской семьи, режет и раздает ломти) снимать кинокамерой. Придумано уже и название фильма: «Хлеб тундры». Кроме чисто художественных целей, наш начальник преследует и одну чисто практическую цель: создать некий документ, на основании которого наглядно показать бухгалтерии, зачем мы приобрели для поля чудо-печки (бухгалтеры оплачивать их категорически отказались, поскольку не могли представить себе никакого применения этим столь необходимым здесь устройствам). Хлеб вышел на славу, чего, к сожалению, никак нельзя сказать о фильме. Фильм вышел бледным, невыразительным, малохудожественным. Что-либо разобрать на пленке можно было с большим трудом.
Весь день ходим и слушаем: не летит ли вертолет. Раз двадцать за день выскакивали из палаток, принимая за вертолет то шум ручья, то вой ветра в распадке.
Вечером пили компот со свежим хлебом, а Лев Васильевич, по обыкновению, рассказывал. Поскольку ждем мы вертолета и все наши мысли лишь об этом, разговор шел о летчиках и авиации. (И снова в который раз напоминаю, что пишу я со слов Льва Васильевича, ничего не приукрашивая и не исправляя, так как рассказывал он; а потому прошу читателя относиться к моим запискам не как к документу, а как к занимательному рассказу, где главное — портрет самого рассказчика.)
— Сколько уж рассказывал я вам о таймырских летчиках, — издалека начал он, — а говорить могу еще и еще. Вечер, сутки, неделю, месяц... Конечно, великий Ляхов, безотказный Саня Пытченко... А из достопримечательных людей: Тревич, единственный полярный летчик-еврей на весь Север (кстати, в войну личный пилот маршала Жукова), и чукча Тымлятыгин. Тревич, бывало, говорил про себя: «Да я один здесь на Севере всю нашу нацию реабилитирую!» И верно, храбрости он был отчаянной. Но ведь в конечном счете списали его из авиации за пьянку, не посмотрели на заслуги. Я, между прочим, как раз в Торее был, на таймырской базе НИИГАА, когда он по пьянке вертолет разгрохал... Тымлятыгин, единственный, насколько я знаю, чукча-пилот на весь Север, летал на стареньком «По-2», причем управлял им, как собачьей упряжкой. Летал Тымлятыгин на малюсенькой высоте, метров десять — двадцать, и путь определял не по приборам (он их презирал, возможно, потому, что не разбирался в них), а по застругам льда и снега...
— А как Тревич в Торее вертолет разбил, расскажите, — попросил Валера.
— А дело было так, — охотно откликнулся Лев Васильевич, — аэродром от столовой и кают-компании отделялся нешироким заболоченным проливом, через который ходил катер. Тревич, конечно, катера ждать не любил и всегда в столовую летал на своем вертолете, тем более что полету-то там было всего три минуты: взлететь да сесть. Обычно к нему на вертолет цеплялось человек по двадцать народу (кому охота связываться с тихоходным катером?!). Вертолет был «Ми-2», маленький, тихоходный, трехместный. Ну, вот однажды Тревич в таком перелете по пьянке и посадил его на хвост. В шифровке, которую послали в штаб полярной авиации, было сказано: «Тревич, возвращаясь с гулянки, разбил гармонь. Высылайте комиссию». В те времена о катастрофах в Арктике запрещалось сообщать открытым текстом. Но тут-то хоть жертв не было, а вот в другой катастрофе, там же, в Торее, погибли все пассажиры вместе с экипажем. «Ан-2», ведомый знаменитым полярным асом Томилиным, кстати Героем Советского Союза (он получил это звание на войне), врезался в скалу возле самого поселка и взорвался. Причем, что обидно, была это у Томилина первая, единственная авария!.. Не то что у того же Черевичного!..
— Кстати, — вмешался в разговор я, — вы же сами в числе суперасов называли именно его, Черевичного, да еще Мазурука, Шевелева...
— Ну, про Шевелева я молчу, — развел руками Лев Васильевич, — это человек вне моих рассуждений и тем более критики. То же и про Мазурука скажу — недаром его еще с тех времен, с конца тридцатых годов, «профессором» звали — мало того, что это был летчик милостью Божией, так еще и интеллигент высшей пробы, у него такая библиотека была... — Лев махнул рукой. — А вот Черевичный — это совсем другое дело. Про Черевичного я отдельно скажу... И хотя все они — и Черевичный, и Мазурук, и Шевелев — носили в войну генеральские звания, но, по моему горячему убеждению, были это совсем разные летчики, да и люди совсем разные. Про Черевичного по всей Арктике гремела такая частушка:
Вылетает Черевичный —
Открывайте дом публичный,
Запасайте запчастя:
Фюзеляжи, плоскостя.
Тут констатируется ставшая притчей во языцех слабость прославленного героя к дамскому полу и намекается на то, что здесь, на Севере, Черевичный угробил множество самолетов. Кстати, неподалеку от Косистого валяется самолет с обломанными крыльями, «мессершмитт», разбитый в аккурат Черевичным...
— Да, — подтвердил Валера, — мы видели, когда на охоту ходили. Лежит...
— Причем был этот ас, — продолжал Лев, воодушевленный поддержкой, — фантастически везучим. Ни в одной из его многочисленных катастроф никто серьезно ни разу не пострадал: ни он сам, ни экипаж, ни пассажиры...
— А вдруг это мастерство особого рода, — глубокомысленно заметила Наталья Ивановна, — никакая не везучесть, а просто талант, мастерство, а?..
— Если это талант, — пожал плечами Лев Васильевич, — то очень странного свойства... Кстати, вторая половина той частушки, что я вам пропел, исполняется в фильме «При исполнении служебных обязанностей» (без упоминания фамилии Черевичного, разумеется). Хороший фильм, правильный, об Арктике, о полярной авиации... И снимался он здесь, на Таймыре. Помню цитату из этого фильма: «После того как в самолете появился туалет, из полярной авиации исчезла всякая романтика».
Свободное копирование
