Гогитидзе
Возвращаясь домой своей обычной дорогой, Варвара терзалась сомнениями. Правильно ли она поступила? Написала рапорт на Гогитидзе. Может быть, нервозность дня сказалась? Парень он, правда, необузданный, горячий, сравнительно недавно в зоне. Не понимает, что такое хорошо и что такое плохо. Скоро уж полгода в школе, а не подчиняется элементарным правилам. На уроке вскакивает. Выбегает из класса, если что ему не по нраву. Неудивительно, что попал в армии под трибунал. А сегодня? «Историю отвечать не буду. Я — грузин. Говорить по-русски не умею! Вот биологию — пожалуйста! Это можно. Это — не философия. Какой вопрос? Хотите, о биосфере расскажу? О проблемах современной науки бионики? Про бионику вам рассказать?» Как из рога изобилия льются из Зураба слова. И сам доволен.
— А как с историей?
— Не могу. Грузин я — не буду. Не умею философствовать. — Топ, хлоп — и нет Зураба, а полугодие на исходе. Может быть, и сама погорячилась? Учительница по предмету молодая, вот и кривляется, себя показывает. Или не согласен с историей. За ним это водится — через историю выражать свой протест против пребывания в зоне.
— А если его перевести в класс, где преподает историю Нина Николаевна? Так Везувия заартачится, — продолжала вслух рассуждать Варвара. — Позвоню-ка из дома начальнику отряда, — решила Варвара, дошагивая свой последний в этот день километр. — Попрошу повременить давать рапорту ход.
Через тонкую перегородку биологического кабинета было слышно, как в соседнем классе переговаривались в перемену учащиеся. Варвара расставляла деревянные подставки с пробирками, невольно слушала:
— А ты, длинный, из-за чего тут торчишь? Небось по женской части?
— А что?
— Да ничего. Я тоже. Увидели, идет себе лесочком из поселка. Такая, сам понимаешь, какая.
— Что, БУ{Бывшая в употреблении (жарг.) }?
— Может быть, и БУ, кто их разберет. Генка предложил. А что есть на свете законный кодекс, мы и не знали.
— Так уж и не знали?
— Да вроде что-то слышали, не доходило. Не думали, что и нам отколется. Теперь вот в школе изучают, а нам кто говорил? Мама с папой? Или учителя? Они — стеснительные, многие сами замужем не были, «синие чулки». «Вы — дети!» На суде сидели, сокрушались. Биологичка так и сказала: «Мне бы самая стать предупредить!» То же и историчка лепетала. «Чулки»! Побольше бы говорили об этом в нормальной школе.
— А у нас что, ненормальная? — вмешался в разговор Пчелкин. Его Варвара сразу узнала по голосу.
— Конечно, ненормальная, вечерняя, сменная, общеобразовательная. Загнали сюда и сиди.
— Загнали! — передразнил говорившего Пчелкин. — Посмотрите, какой баран кудрявый длинноногий выискался! Я лично пока все корочки не положу в карман, на свободу не пойду.
— Он не пойдет! Да и захотел бы, кто тебя, Пчела, выпустит? Глухарь! С глухой статьей насидишься, даже на поселение не выйдет.
— Сам ты глухарь! Помиловочка третий месяц гуляет. Точно, скоро к Маньке-заочнице поеду, вот только корочку за классность положу. А ты чего все молчишь? Били кулаком, ты и рос дураком? — веселился Пчелкин.
— Ты сейчас доблатуешься! — прохрипел вдруг густой бас. — Начнешь сапоги ушами чистить.
— Ах, ах, испугались! Коленочки поджали. Небось, по пятьсот пятой за людоедство сидишь? Вместе пили, одного съели?
— Ешь что попало и болтаешь что попало, мордоворот, — огрызнулся все тот же густой хриплый бас. Разговор неожиданно прервался. В класс вошел Валерий Иванович.
Свободное копирование
