Во время жатвы, которая производилась не вручную, а с помощью комбайнов, чистое зерно собиралось в большие кучи, из которых все потихоньку таскали зерно. Трактористы тоже получили часть полагающегося им, столько, сколько хватало им на пару месяцев, я тоже получил свою долю, а оставшееся зерно сложили на складе. Через несколько дней появилось ГПУ и все зерно до последнего зернышка было перевезено на склад в селе. Знали, что если зерно останется в колхозе, то к весне от него не останется даже на семена. Поэтому весной семенное зерно привозили в колхоз из села.
В последний год моего пребывания в Казахстане я жил у одной русской женщины в селе. Ее муж был солдатом в Иране, и у нее было четверо детей, самому старшему было 15 лет, но он был такой хилый, что ему нельзя было дать больше 12.
Квартира этой женщины состояла из комнаты и кухни. Они жили в комнате, а я в кухне. Зимой мой соломенный матрац, лежавший у стены, настолько отсыревал, что его время от времени нужно было выносить на улицу, чтобы он немножко высох на солнце. У моей хозяйки была корова. Здешние коровы давали 3-4 литра молока. Большую часть его надо было сдавать на сметану, а снятое молоко получали обратно. Семья голодала. Естественно, в таком же положении были и другие женщины, поэтому они иногда зимой собирались группами, и 8-10 женщин тайком шли на колхозные поля, где оставалась сахарная свекла. Однажды я тоже пошел с ними помогать. Женщины выкапывали лопатами свеклу, складывали ее в мешки и несли домой. Нужно было быть осторожными, чтобы не встретиться ни с милиционером, ни с кем-то из колхозников, потому что если бы их заметили, у них отобрали бы не только свеклу, но и лопату и мешок.
Свеклу чистили и клали в большой котел, который ставили в печь, она там варилась и парилась. Я тоже попробовал из любопытства, она была сладкой, но было в ней что-то, что царапало мне горло. Так жили там женщины во время войны.
Моя хозяйка и ее четверо детей почти не ели хлеба, потому что у них не было муки. Однажды вечером я увидел, что она делает лепешки из белоснежной муки. Когда я сказал ей, что я никогда не видел такой белой муки, она ответила, что эта белая мука на самом деле не мука, дома было с мешок кукурузных початков, которые она отнесла перемолоть. К этому добавили немного отрубей, и вот из этого она делает лепешки. Я их попробовал, но они мне как-то не шли в горло.
Политических разговоров я с казахами не вел, потому что трактористы и другие казахи были довольно отсталый народ, но когда в газетах написали, что восстановили погоны и разрешили открыть церкви, они стали спрашивать у маня, правда ли, что колхозы распустят и землю вернут. Я ответил им, что первое сообщения я тоже читал в газетах, а о роспуске колхозов я ничего не слышал.
Трактористы казахи не раз пели при мне частушку, текст который был приблизительно следующим: Раньше были мы киргизы, у нас было много мяса, брюхо полное, а теперь мы казахи, есть нам нечего, брюхо пустое.
Самый ленивый, но и самый сообразительный из трактористов был раньше муллой. Он хвастался даже, что умеет писать и по-русски, и по-казахски. Однажды я ночевал у него, конечно на земле, покрытой циновкой, но у него был подушка и лишнее одеяло. Его комната выглядела гораздо лучше и чище. Трактористы рассказывали мне, что этот мулла-тракторист может заговаривать воду в арыках и поворачивать ее вспять. Конечно, я в это не мог поверить, но трактористы самым серьезным образом убеждали, что это чистая правда. По-видимому, и мулла этот мог гипнотизировать. Однажды, когда он ходил к пастуху большой отары за несколько километров, он взял меня с собой. Пастух в своей юрте, конечно, угостил нас. Он выложил на деревянную тарелку какие-то серые кусочки еды. Мне она очень понравилась, и я спросил, что это такое, Они ответили, что весной, когда овцы дают много молока, они кипятят его в котлах до тех пор, пока на дне не остается плотная масса. Эту массу собирают и высушивают, и в когда продуктов не хватает, едят.
Свободное копирование
