Мой арест - 3

В камере был самый разный народ. Перед Пасхой в камеру привели одного холеного "господина" лет 45. Сидевшие в камере москвичи сказали, что это один из самых богатых московских помещиков, брата которого уже расстреляли как контрреволюционера. Это был замкнутый человек и из всех сидевших в камере он общался лишь с одним человеком, который, по-видимому, был с ним одного ранга. Не знаю, как, но он достал икону и хвойные ветки, из которых в одном из углов камеры соорудил небольшой алтарь. У русских самый большой праздник Пасха, а не Рождество. В старой царской России Пасху праздновали целую неделю, даже большая часть фабрик закрывалась на неделю. В день Пасхи этот человек целый день молился. На следующий день пришел брадобрей. Бритье происходило в конце коридора у одного из окон. Парикмахер выкладывал свои инструменты на подоконник, а охранник по очереди открывал двери камер, одну за другой, и тот, кто хотел бриться, выходил. Я заметил, что наш помещик нервно ходил взад-вперед по камере, потом попрощался со своим единственным товарищем и вышел. Не прошло и минуты, как в коридоре забегали, послышались крики, захлопнули двери и заперли. Оказалось, что как только помещик подошел к парикмахеру, он схватил с подоконника одну из бритв и вскрыл себе артерию на правой руке и перерезал горло. Его поместили в тюремную больницу. Через несколько дней уборщики рассказали, что ему пришлось отрезать левую ногу из-за большой потери крови. Уже на Соловках я слышал, что после выздоровления его приговорили к смерти и расстреляли.

 Роль цирка в камере играли два подследственных заключенных. Один из них низкорослый, кривоногий, производивший впечатление полуидиота казак, которого напоили в поезде и украли все документы. Некоторое время он терпел заключение и все показывал, как рубят казаки сплеча. В свободное время они боролись с одним безногим подследственным. Через несколько недель его уговорили написать письмо маршалу Буденному, что он и сделал, и еще через несколько недель его выпустили на свободу. Его товарищ был солдат, потерявший ноги в первую мировую войну. Обе ноги у него были отрезаны целиком, и он передвигался с помощью двух палок, которые передвигал руками. Он жил нищенством. Основной базой его были вокзалы. Иногда его подсаживали на поезда, и он собирал милостыню через все вагоны. Он не раз повторял нам свой текст, который был им хорошо заучен и который он говорил одинаково. Он сам рассказывал, что зарабатывал очень много, держал любовницу, с которой они немедленно пропивали деньги. В Бутырки он попал потому, что в пьяном виде вступил в спор и ударил милиционера.

 В Бутырках я встретил Лайоша Сийярто, который возвращался из тюремной бани. Сийярто, позже министр строительства в правительстве Ракоши, еще в 1924 году арестовало ГПУ, и ходили слухи, что во время обыска на его квартире нашли огромное количество долларов. Однажды вместе с Фрици Гардош я посетил в его доме др. Золтана Партоша, врача, в комнате которого к стенам от пола до потолка были приделаны жестяные полосы. В ответ на мой удивленный вопрос, что это значит, он ответил: "Здесь так много крыс и они такие нахальные, что от них нет покоя ни ночью, ни днем, поэтому мы пытаемся так от них спастись".

 В том же доме и также на первом этаже была комната семьи Сийярто. Я зашел к Янке Варьяш, младшей сестре Шандора Варьяша, которая была Сийярто, и спросил, почему арестовали Сийярто и правда ли, что у него при обыске нашли множество долларов.

 Она ответила:

 - Почему арестовали Сийярто, не сказали, но в квартире не нашли не только долларов, но у них и русских денег не было. И теперь, когда его арестовали, я вынуждена была просить помощи у брата.

 В те времена в ГПУ арестованных, как правило, не били. Только фальшивомонетчиков и бандитов, но тех всех до одного расстреливали. В камере сидел один молодой парикмахер, обвинявшийся в подделке денег. Арестовали его, его сестру и ее мужа. Он не знал, какова судьба арестованных вместе с ним. Он заметил. что из уборной, находившейся в конце нашего коридора, если залезть на подоконник, то виден двор женской тюрьмы. Однажды он вернулся в камеру в большом возбуждении и сказал, что видел сестру, которая была беременной, и та показала ему на руках, что получила десять лет.

 Опытные заключенные Бутырки сказали мне, что этого парня, вероятно, приговорили к расстрелу. ГПУ не сообщало осужденному о смертном приговоре, и если его сестру, которая была беременна, приговорили к 10 годам, то его уж наверняка к смерти, потому что в Советском Союзе беременных женщин к смерти не приговаривают.

 Они рассказали, что обычно приговоренных к смерти собирают всегда по пятницам, около 3-4 часов дня. Об этом, по-видимому, слышал и молодой парикмахер, потому что когда его однажды в пятницу вызвал охранник и приказал собрать вещи, он за одну минуту так изменился, что я этого в жизни не видывал, а ведь я на поле боя и во время битв повидал и до этого очень много. Этот человек мгновенно посерел, вокруг глаз образовались черные круги шириной в два пальца. и выражение его лица так изменилось, что его стало невозможно узнать.

 Ему помогли собрать вещи, потому что он только повторял:

 - Братцы, дайте махорки.

 (Махорка - это растение вроде табака, которое растет в России, которое размельчают или растирают руками и курят, завернув в газетную бумагу. Кто к этому не привык, не может выдержать даже дыма в комнате. А русские махорку любят больше, чем табак. Я сам, после того, как долго пожил там, курил махорку охотнее, чем папиросу из табака.).

 Староста камеры, меньшевик, много раз спрашивал меня, за что меня, собственно говоря, осудили. Я абсолютно откровенно сказал, что не знаю, так как меня не допрашивали и мне не сообщили, но я предполагаю, что это связано с делом Фриды Гардош. Он уговорил меня написать заявление в Центральный Комитет или Политбюро партии. Наконец, я решился. Я попросил у охранника перо, чернила и написал заявление в Центральный Комитет партии. Когда в 1929 году я был однажды в командировке в Москве, я из любопытства пошел в ЦК, чтобы узнать, получили ли они в свое время мое заявление. Заявление они получили, оно лежало в архиве, оставшись без каких бы то ни было последствий.