В 1924 году я заметил, что руководители отдела, которые были коммунистами, стали вести себя со мной довольно осторожно и прохладно, хотя до сих пор я пользовался у них самым большим доверием из работавших там венгров. В один прекрасный день без какого-либо предупреждения мне сказали, что я уволен.
Удивительна человеческая беспечность и оптимизм. Я все еще не мог понять, что беда рядом со мной. С тех пор я часто вспоминал, как в Надьканиже, когда нас уже осудили на тюремные сроки, однажды в воскресенье один францисканский монах в проповеди сказал, что человек всегда надеется и не хочет поверить в плохое. Даже приговоренные к смерти надеялись избежать казни.
Вот и я упрямо не хотел поверить, что со мной может случиться какая-либо беда. После того, как меня уволили, меня пригласил Бела Кун и дал мне рекомендательное письмо к заместителю министра внешней торговли, с которым был в приятельских отношениях. Тот предложил мне поехать в Турцию в качестве юрисконсульта в торгпредство, но я не принял этого предложения, сославшись на то, что я плохо говорю по-русски и поэтому хочу остаться дома, чтобы в совершенстве выучить русский язык. Нужно сказать, что после моего увольнения из ГПУ у меня взяли подписку о невыезде из Москвы без их ведома и разрешения и что я должен поставить их в известность, куда бы я не устроился работать.
В министерстве внешней торговли меня направили на три-четыре недели в главное таможенное управление, чтобы я познакомился с этой работой. После этого, как они сказали, меня направят в Киев начальником таможенного управления. Я даже выехал туда. Но там краевой инспектор сообщил мне, что у киевского отделения уже есть начальник, поэтому меня отправили в Шепетовку. Это небольшой городок на русско-польской границы, в основном населенный евреями. Я помню, что во время войны я уже был здесь. Меня хотели назначить простым таможенником, но сам начальник таможенного отделения сказал, что эта работа не для меня. О том, чтобы мне дали жилье, и речи не было. Мы спали втроем в одной кровати. Кстати, и это место было малярийным. При таких обстоятельством моей главной заботой стало то, как бы поскорее освободиться отсюда. Сначала я попросил справку в жилищном управлении о том, что в Шепетовке нет комнаты и в ближайшее время не предвидится. С этой бумагой я отправился к секретарю районной партийной организации, который сказал, что его самого недавно перевели в этот ад, поэтому он понимает мое положение, и немедленно отправил меня назад в Москву. Там меня назначили инструктором главного таможенного управления. Моя работа заключалась в том, чтобы рассматривать жалобы на решения таможенных управлений.
Здесь я должен упомянуть об одном характерном факте. Если на каком-то советском судне, возвращавшемся из заграничного плавания, матросы пытались провести контрабанду, и таможенники это обнаруживали, то в каждом случае наказывали и капитана. Я считал это неправильным. В моем подчинении был один молодой русский юрист, так как я еще не мог как следует писать по-русски, и когда однажды я решил изменить решение и снять с капитана большой денежный штраф, он сказал мне, чтобы я этого не делал, потому что ГПУ не потерпит подобной практики. Но я все-таки не изменил своего решения. Однако мое решение должна была утвердить коллегия министерства. По-видимому, мое дело было передано Совету Министров, потому что через несколько месяцев появилась особое постановление Совета Министров о том, что капитан не может быть привлечен к ответственности за контрабанду, которую пытались провезти матросы.
Вскоре после моего возвращения в Москву ко мне домой пришел завхоз по имени Марков, который жил в той же квартире. Мы знали, что он завхоз нашей квартиры и управления. Он составил протокол о том, что я выезжал из Москву, не сообщив им. Я это признал, потому что это была правда, но сказал, что не сообщил им об этом потому, что не знал, останусь ли я в Киеве или поеду еще куда-нибудь и что в случае моего назначения я обязательно сообщил бы им место моего пребывания.
В нашей квартире на улице Кузнецкий мост, если мы уходили из дому, тот, кто уходил последним, всегда запирал дверь на ключ. Однажды Фрици Гардош не заперла дверь, и когда я пришел домой и открыл шкаф, то я сразу увидел, что недостает двух костюмов. Когда Фрици Гардош вернулась, то мы посмотрели и ее вещи и обнаружили, что кроме моей одежды и у нее украли золотую цепочку с медальоном и другие мелочи. В одном из ящиков шкафа мы нашли чужую вязаную перчатки. Я немедленно заявил о краже завхозу и спросил его, где находится районное отделение милиции, потому что я хочу сделать заявление. Он пошел со мной в милицию, однако мое дело на заявлении и закончилось. Никто не пришел к нам в квартиру и не поинтересовался судьбой перчатки. Из того, что вор оставил свою перчатку, мы заключили, что эту кражу совершил не профессиональный вор. А теперь я подозреваю, что это дело рук ГПУ, человек которого рылся в вещах Фрици и в качестве сувенира прихватил с собой и вещи. Ведь это произошло на тайной квартире, находившейся под охраной ГПУ.
О том, что ГПУ открывала комнаты находящихся на подозрении лиц и в их отсутствии производило обыски я узнал позже от человека, который сам совершал такие вскрытия квартир по заданию ГПУ.
Свободное копирование
