Однажды доктор Пайж стал нервно ходить по камере. Я спросил у него, что случилось.
- Я сейчас был у тюремного священника, который вызвал меня для того, чтобы сообщить, что в воскресенье он проведет меня в свою комнату, где меня будет ждать женщина, которой я должен буду сделать аборт.
В воскресенье после обеда, когда в тюрьме абсолютная тишина, доктора Пайжа провели в контору, где его уже ждал католический священник, который ввел его в свою комнату. Там уже находился младшая сестра епископа города Ваца, которая забеременела от тюремного священника, и доктор Пайж произвел операцию. Он впрыснул ей в матку йод, и тем самым прервал беременность.
Тот же самый священник в церкви во время воскресных проповедей вел яростную антикоммунистическую агитацию, называя коммунистов аморальными исчадиями ада.
Окна нашей камеры в больнице выходили на улицу. Я держал окна открытыми день и ночь. Зимой ночью вода в умывальном тазу замерзала. Рань утром, когда я выскакивал из кровати в этом холоде и начинал яростно заниматься гимнастикой, а потом обмывался ледяной водой, доктор Пайж обычно забирался с головой под одеяло, говоря:
- Я даже смотреть не могу на тебя, когда ты это делаешь.
Я же от такого образа жизни так окреп, что никогда в жизни, ни раньше, ни позже, не был таким здоровым, как в тюрьме в Ваце.
Доктора Пайжа в скором времени перевели в Будапешт в пересылочную тюрьму, и насколько мне известно, он благодаря хлопотам родственников был освобожден.
После перевода Пайжа главный врач однажды заболел и дней 7-8 не появлялся в тюремной больнице. До тех пор я всегда сопровождал его во время обхода, а когда он не был в больнице, то обходить лежачих больных пришлось мне в сопровождении главного надзирателя, потому что на врачебные листы нужно было каждый день записывать лекарство или усиленное питание, молоко, вино. Так в отсутствии главного врача врачом стал я, ведь я тоже был доктором, только не медицины, а права. Но это нисколько не повредило больным.
За это время состояние здоровья Марци Фельдмара крайне ухудшилось. Его сокамерники обратились ко мне, чтобы я как-то помог ему, во сколько бы это ни обошлось. Я спросил доктора Кеменя, нельзя ли, учитывая тяжелое заболевание, добиться освобождения от отбытия наказания. Через несколько дней он сообщил мне, что если родственники Фельдмара располагают деньгами, то он может вызвать ассистента профессора из туберкулезной клиники Корани в Будапеште, чтобы тот осмотрел Фельдмара, и возможно, на основании его заключения можно будет добиться освобождения. Фельдмар согласился на расходы. Ассистент профессора из клиники прибыл в тюрьму Ваца, и Фельдмара доставили в больницу. Тот осмотрел его и сделал ему укол лекарства, которое он привез с собой, но нам удалось добиться лишь того, что Фельдмара вместо того, чтобы отпустить на свободу, перевели в больницу тюрьмы в Будапеште. Тогда он был уже едва живым, и вскоре умер в Будапеште.
Когда я еще сидел во втором отделении, питание было очень плохим: мамалыга, которую мой желудок переварить не в состоянии, горох, который, собственно, используется как корм для лошадей, и раз в неделю мясо, которое имело несколько подозрительный запах, но все же я его ел. Другие арестованные всегда ругались, когда на обед был суп-гуляш и говорили, что в нем полно червей. Я же как ни разглядывал, не мог обнаружить в гуляше червей, потому что я думал, что речь идет о крупных червяках. Когда я сказал, что в моем гуляше червей нет, то меня высмеяли и рассказал, что червей нужно искать не в супе, а на поверхности в форме маленьких белых червячков по краям миски. Тут я действительно их обнаружил. Дело было в том, что летом от мух на мясе образовывались т. н. "мушиные плевки", а потом, вместо того, чтобы вымыть мясо, его в таком виде давали есть арестантам. Но и после этого я все-таки ел гуляш. Я тщательно вычерпывал ложкой эти белые "мушиные плевки" и потом спокойно ел гуляш.
Свободное копирование
