Шопронская тюрьма - 1

XIV. Шопронская тюрьма

 В ноябре 1919 г. меня перевели в тюрьму в Шопроне. В шопронской тюрьме я был первым арестованным коммунистом, и тогда там самым строгим образом соблюдались все прежние тюремные правила. По прибытии в тюрьму меня вместе с 5-6 другими арестованными ввели в громадный вестибюль тюремного корпуса, где нас выстроили в ряд приблизительно на двухметровом расстоянии друг от друга. Перед каждым арестованным стояло по одному охраннику, и по приказу все мы должны были раздеться догола. Стоящий перед каждым охранник тщательно осмотрел нас голыми, заглянули даже в уши и задний проход, прощупали волосы на голову и других местах. Когда ничего не обнаружили, нам скомандовали повернуться назад. Перед каждым из нас лежала арестантская одежда, верхняя одежда из сермяги, рубаха, кальсоны и ботинки. Все наши собственные вещи отобрали, мне оставили зубную щетку и мыло. Отобранные вещи попали на склад.

 Тюремные охранники производили такой строгий обыск потому, что арестованные часто прятали свои ценные вещи в задний проход, так же обычно проносили в тюрьму и курево. Первые три недели меня продержали в одиночке. Я целый день находился в камере, не разрешали ничего делать, я мог только ходить взад-вперед по узкой камере. Я вспомнил о тиграх и львах, которых видал в провинциальных цирках, которые тоже ходили взад-вперед в своих клетках. В камере была складная железная койка, к верху которой была приделана доска, она же служила обеденным столом. Кроме этого было что-то вроде табуретки и прикрепленный к стене крохотный шкафчик, в котором можно было держать зубную щетку и дневную порцию хлеба. В углу стояла "параша". Она представляла собой круглый жестяной бак с двумя ручками, и арестованным справлял в ней свою нужду. За все пребывание в тюрьме для меня это приспособление, из-за которого в камере вечно стояла страшная вонь, было самое страшное. Эту парашу раз в день, рано утром выносила тюремная обслуга, выливали содержимое и опять ставили перед дверью камеры.

 Распорядок дня в тюрьме был следующий. В 5 часов утра подъем, все должны были встать, заправить койку и привести в порядок камеру. Охранники отворяли дверь камеры и арестованные должны были выставить парашу перед дверью. Тюремные рабочие уносили ее и приносили пустой назад, после чего дверь закрывалась и не открывалась до следующего утра. Завтрак (суп-болтанку), дневную порцию хлеба, обед и ужин передают через окошко в двери. Днем на кровать ложиться нельзя, за это строго наказывают. Поэтому арестованному не остается ничего другого, как целый день ходить взад и вперед или присаживаться на табуретку.

 Тюрьму не топили с 1914 году, то есть с начала войны. Когда я туда попал, камеры не отапливались вот уже пять лет. Поэтому я три недели постоянно ходил взад и вперед и от холода. Камера была короткая, человек делал три-четыре шага и должен был поворачивать. Я присаживался на табуретку лишь тогда, когда от множества поворотов начинала кружиться голова. И так продолжалось три недели. Я так привык к этому хождению взад-вперед по камере, что и теперь, то есть сорок лет спустя, если очень нервничаю или думаю, хожу по комнате.

 Трехнедельный срок "раскаяния" строго соблюдался, ни одним днем меньше. Позже, когда я уже начал разговаривать с охранниками, те говорили, что эти три недели нужны для того, чтобы арестованный думал о совершенном преступлении и у него было бы время раскаяться в нем. Кстати, в камере всю ночь горел свет и охранник каждый час хотя бы один раз, а иногда и чаще, заглядывал в отверстие в двери.

 В щопронской тюрьме были только одиночные камеры, общих камер там не было. Мне больше нравилась система одиночек, чем общих камер, потому что в общих камерах арестованные постоянно ругаются.

 Через три недели меня доставили к директору тюрьмы, которые поговорил со мной, расспрашивал о том, о сем. Вместе с арестованным в тюрьму доставлялся и приговор, поэтому директор имеет возможность познакомиться с приговором каждого арестованного и с вмененным ему в вину поступком. В конце разговора директор сказал мне, что я должен буду работать писарем в работавшей при тюрьме мастерской по очистке шерсти.

 Эта мастерская была собственностью одной венской фирмы. Она поставляла сырье, окровавленные шкуры свиней с боен, а также двух мастеров, австрийцев. Помещения и рабочую силу, арестованных, поставляла тюрьма. Перед каждым арестантом стоял т. н. "гребень". У гребня было 15-20 стальных зубьев длиной 20-25 см и шириной около полсантиметра. Арестант брал в руки грязный комок шкуры и проводил им по зубьям до тех пор, пока он не освобождался от сора. Хотя кроме сермяжной одежды на арестантах был и фартук, эта грязь проникала сквозь одежду и они постоянно чесались, а многие получали различные кожные заболевания. Большая часть работавших здесь арестантов были цыгане. В помещении топили, и поэтому теперь не надо было днем находиться в не топившейся шесть лет камере. За работу арестанты получали небольшое вознаграждение, и раз в недели можно было за этот счет "запасаться". Это "делание запасов" состояло в том, что мастер, австриец, приносил в тюрьму картошку, которую варили в помещении перед сушильней, вываливали в большой ящик и вносили в мастерскую. Раздача происходила по точному списку, который составлял мастер, и в зависимости от того, кто как работал, получали от одного до трех килограммов картошки, которую, естественно, голодные арестанты тут же на месте съедали. Один раз при этой процедуре на дне ящика остались картофельная шелуха и к этим отбросам бросился арестант, польский еврей по фамилии Аронович (я и сейчас помню его имя, так поразил меня этот случай), схватил их и стал обеими руками запихивать себе в рот, несмотря на побои охранника. Его отгоняли оттуда потому, что и эти остатки мастер отдавал кому-то из арестантов в качестве поощрения.

 Один венгерский карманник рассказывал, что этот Аронович был одним из самых известных карманников в Европе, элегантный "господин", у которого было полно бриллиантовых колец и золотых украшений, но в конце войны "попался" в скором поезде и попал в тюрьму. Так как у него не было никаких родственников в Венгрии, он долгие годы был вынужден довольствоваться тюремной пищей.

 Моя работа состояла в том, чтобы вести список учета, в котором я со слов мастера записывал около имени каждого арестанта, сколько работы он сдал, а в другом списке я отмечал, сколько картошки получил каждый.

 Потом, когда я лучше познакомился с мастером, он каждый день проносил газету, которую я вынимал из кармана его зимнего пальто и прочитывал в уборной, а потом клал обратно в карман. Старик охранник в моем случае закрывал глаза на то, что я слишком долго находился в уборной, а вообще он не разрешал арестантам отлучатся на долгое время.

 До меня учет в мастерской вел профессиональный грабитель по имени Аладар Шей, который и посвятил меня в "секреты" работы учетчика. Этот Аладар Шей, как он рассказывал, был сыном сельского нотариуса и закончил в Кишкунхалаше 5 классов гимназии. Тогда ему было около 50 лет, но большую часть своей жизни он провел в разных тюрьмах и острогах Венгрии и за границей. Я долго не мог понять, почему такой умелый, достаточно умный и работящий человек стал постоянным обитателем тюрем и других мест заключения. И только потом, уже в Ваце, я узнал, что Аладар Шей был гомосексуалистом. Как и большинство постоянных обитателей тюрем. Поэтому для них тюремное заключение не так ужасно, как для других, нормальных людей, для которых в тюрьме одно из самых ужасных мучений именно отсутствие сексуальных отношений. Однажды Шей сказал мне, что он знает одного цыгана по имени Коломпар, который работает в сушильной, и этот цыган начал копать туннель с целью побега. Сушильня находился всего в 4-5 метрах от забора тюрьмы. Землю, которую он выкапывал за день, он на другой день вместе с другим мусором выбрасывал в мусорный ящик. Мы договорились, что будем бежать втроем: цыган, Шей и я, и что я помогу им перейти австрийскую границу. К тому времени я уже довольно свободно мог передвигаться по территории тюрьмы и один, не сопровождаемый охранником, мог входить в сушильню для того, чтобы проверить работу. Однажды я пошел туда, чтобы посмотреть, что делает этот Коломпар. В сушильне сушили намотанную на кусочки дерева проваренную свиную кожу, и там был такой горячий и зловонный воздух, что после нескольких минут пребывания я шатаясь выскочил оттуда, а этот цыган находился там многие часы. К тому времени он уже прокопал под полом туннель длиной около метра. Цыган мог спокойно этот делать потому, что из-за вони никто, ни арестант, ни охранник, не решался и носа показать там.

 Весной 1920 года пронесся слух, что в Шопроне будет проведен референдум о том, останется ли Шопрон принадлежать Венгрии или отойдет к Австрии. Перед референдумом мне возвратили все мои вещи и вместе с Аладаром Шеем, приковав нас друг к другу наручниками, отправили в Вац. Меня отправили потому, что из политических у меня был самый большой срок, а Шея потому, что во время Советской республики, когда заключенных выпустили из тюрьмы, под влиянием его агитации директора тюрьмы уволили с должности. Тогда Шей остался в Шопроне и работал в жилищном управлении. После падения Советской республики его немедленно арестовали, чтобы он отсидел оставшийся ему срок, и теперь директор тюрьмы воспользовался случаем, чтобы избавиться от него.