Снова в Надьканиже

XII. Снова в Надьканиже

 В главной комендатуре я пробыл один или два дня, меня даже не допросили, а в сопровождении Виолы и еще одного человека доставили к поезду и отправили в Надьканижу. Там с вокзала меня отвезли прямо в казармы и заперли там в карцер. Перед карцером в большом помещении размещался караул. Начальниками караула были молоденькие лейтенанты. Когда разнесся слух о том, что меня привезли, то у смотрового отверстия в двери целый день было движение. Как в зоопарке, когда публика приходит посмотреть на страшного зверя, так и к моей камере целый день шли знакомые и незнакомые.

 В один прекрасный день меня и другого лейтенанта запаса доставили в суд офицерской чести. Этот суд состоял из трех членов под председательством полковника, а обвинителем был один майор. Сначала меня спросили, был ли я на фронте и какие имею награды. Когда я сообщил, что награжден двумя серебряными крестами "За храбрость", военным крестом "За заслуги" 3-й степени с мечами, крестом Кароя, медалью "За ранение" и немецким Железным крестом 2-й степени, то все разинули рты и майор сказал только: "Не могу понять, как мог артиллерийский офицер с такими наградами и к тому же юрист быть заодно с такими людьми?"

 - Я лишь следовал своим убеждениям и никогда не буду стыдиться этого, - ответил я.

 Не было никакого смысла вступать в спор с этими людьми, и меня просто отвели назад в мою камеру и дело на этом закончилось.

 Еще в студенческие годы я часто читал Новый Завет в переводе Гашпара Кароли. Когда я еще находился в комендатуре, мои близкие, зная об этой моей привычке, передали мне эту небольшую, карманного формата книжечку. Так, она оказалась со мной в Надьканиже в военной тюрьме и сопровождала меня повсюду. Ее украли у меня [в Советском Союзе - В.Л.] во время войны, в 1942 году. В один прекрасный день в Канижу прибыла группа офицеров из Шиофока и учинили там дебош, и один из них заявился в карцер. Он вошел и в мою камеру. Я в жизни не видел подобного монстра. Ростом он был не ниже 170-175 см, нога его в сапогах была объемом как я в поясе, глаза были вытаращены, как у крокодила, как будто они были чем-то отдельным, к запястью была прикреплена ремешком плеть шириною в два пальца. Он заставил одного солдата внести в мою камеру скамейку, на которую он уселся и вступил со мной в разговор. Ничего хорошего ожидать не приходилось. Я уже слыхал кое-что о шиофокских офицерах. Он заметил рядом с моей кроватью Новый Завет, подошел к кровати, взял книгу, полистал, и не сказав ни слова перешел в соседнюю камеру, где был один лейтенант запаса, бывший командир батальона в Красной армии. Через несколько минут послышался звук удара, падения и топота, как будто в соседней камере топали слоны. И так он прошел по всем камерам. Крики, ругательства, стоны. Это был какой-то сумасшедший садист, и после того, как избил всех, он удалился. После его ухода солдаты принесли во все камеры тряпки и ведра с водой, чтобы смыть кровь.

 Однажды перед дверью моей камеры остановился майор и спросил:

 - Вы меня не узнаете?

 - Нет, - ответил я, - не припоминаю.

 - Я был среди тех офицеров из Надьканижи, которых вы выпустили из тюрьмы и отправили на поле боя. Чтобы здесь вам не делали неприятностей, я прикажу, чтобы ваша дверь была целый день заперта и ее открывали только тогда, когда вам необходимо.

 Так продолжалось несколько дней. При запертой двери я уже решился раздеваться на ночь. Однажды ночью дверь не ключ не заперли. Это показалось мне подозрительным, поэтому я не разделся и не лег, а только сидел на кровати. Вдруг в полночь я услышал звук шагов, разговор, шепот, шум приближался к моей двери.

 Нужно сказать, что в тот день дежурил молоденький лейтенант, лет 20-ти, которого арестовали за разговоры за два дня до падения Советской республики, так что он всего два дня был "мучеником". Этот сопляк и до этого относился ко мне крайне недоброжелательно. Вдруг дверь моей камеры, которая, как я уже сказал, не была заперта, сильно толкнули и в камеру ворвались несколько человек. Я вскочил с постели и встал в угол, чтобы на меня нельзя было напасть сзади. Среди ворвавшихся был один старший лейтенант по фамилии Ференци, который через несколько недель покончил самоубийством от несчастной любви. Был еще один артиллерийский майор, которого я до этого никогда не видел, и трое штатских. Эти были шпики, на голове у них были общеизвестные котелки. В руке одного из них была дубина толщиной в мою руку, Сначала на меня набросились два офицера, но после первого удара я стал отбиваться ногами, наносил удары кулаком, как придется. От офицеров пахло алкоголем, вероятно, они раньше хорошо набрались. На крики и шум, можно сказать, вовремя прибежал молодой офицер с саблей наголо, который как раз в тот момент заступил на дежурство, но до тех пор детективам удалось нанести мне такой удар по голове, что на ней немедленно вскочила шишка величиной с кулак и лицо мое залилось кровью. Этот молодой офицер принудил майора и лейтенанта вместе с детективами уйти. Я слышал, как они препирались перед моей дверью и молодой лейтенант сообщил им, что майор, тот, которого я выпустил из тюрьмы на проспекте Маргит, запретил впускать кого бы то ни было в мою камеру. Так я отделался лишь шишкой на голове.

 Через несколько дней меня в наручниках перевезли в тюрьму при прокуратуре Канижи. Перед тем, как меня переведи в Надьканижу, родственники передали мне в комендатуре несколько сотен крон. Эти деньги я спрятал в подкладке шляпы, рассчитывая на то, что все может случиться. При обыске тюремный охранник, естественно, первым долгом посмотрел подкладку шляпы и немедленно нашел деньги. Он доложил об этом прокурору. За это прокурор на следующий день поместил меня в камеру, где к полу были прикреплены четыре железных крюка. Мне заковали руки и ноги в кандалы и цепь прикрепили к этим крюкам. Эта камера сохранилась еще от старых бетярских времен [венг.: бетяры - разбойники, грабившие богатых и помогавшие бедным. - Т. Л.] и в прежние времена к этим крюкам приковывали бетяров. Я должен был находиться в кандалах целый день и меня расковывали только к вечеру, чтобы я мог раздеться, после чего меня приковывали к кровати. По тюрьме сразу разнеслись слухи о том, что меня заковали в кандалы, и мой авторитет настолько повысился, что через уборщиков и цирюльника мне посылали столько еды, что я уже не мог с ней справиться. Я пробыл в кандалах около недели, потом их сняли и меня перевели в общую камеру. В камере нас было трое, кроме меня там был и товарищ по имени Барань, тот самый, который организовал во время забастовки железнодорожников бригаду для восстановления путей. Тюремная жизнь была настоящим санаторием по сравнению с армейской тюрьмой. Каждый вечер можно было спокойно раздеться, можно было нормально умываться и вообще жизнь была спокойной.

 На дворе тюрьмы на прогулках я встретился с Яношом Полаи, которому удалось пристроиться позади меня. Он рассказал, что после моего отъезда в Надканиже сразу же власть взяли контрреволюционеры, и он тоже был должен бежать. Ему удалось добраться до Шопрона, откуда он доехал до Вены, но там передумал и вернулся в Надьканижу. Его тут же арестовали.

 Однажды тюрьму посетил новый губернатор в сопровождении прокурора Сабо. В соседней с моей камере сидел еврейский парнишка лет семнадцати, который - насколько я помню - был обвинителем при ревтрибунале Кестхея. Когда губернатор его увидел, он всплеснул руками и воскликнул:

 - Этот мерзавец повесил моего лучшего друга!

 В тот же день его перевезли в Шиофок и там убили, потому что здесь по молодости его нельзя было приговорить к смерти.