Однажды на даче, слушая радиостанцию "Маяк" (другие из-за расстояния оказались недоступными), я обратил внимание в международных новостях на короткое сообщение о том, что американское правительство выделило небольшую квоту (200-250 "грин-карт") для российских ученых-специалистов в области ядерного и биологического оружия. Я этому не придал никакого значения и фактически забыл об услышанной информации до встречи с Костей, которая произошла два месяца спустя в США.
Незадолго до этого в одном из номеров журнала "Scientific American", который я получал и регулярно читал, появилась интересная публикация двух американских исследователей, Джона Кэпплера и Филиппы Мэрок (John Kappler и Philippa Marrack), описавших новый класс токсических биомолекул, для которых мишенями служили клетки иммунной системы. Молекулы были названы суперантигенами. Как обнаружилось впоследствии, название оказалось не очень удачным, т.к. находилось в противоречии с неспособностью описанных молекул не только вызывать суперпродукцию антител, но и, напротив, с их выраженной активностью подавлять антителообразование. Заканчивалась статья обсуждением предполагаемых аспектов практического применения суперантигенов, в частности, их способности воздействовать на клетки злокачественных опухолей.
Поскольку за несколько лет до названной публикации мы установили противоопухолевой эффект в эксперименте на животных, то мне захотелось встретиться с авторами и обсудить возможное продолжение начатых нами работ. Я написал письмо Кэпплеру с просьбой принять меня в своей лаборатории, которая находилась в Денвере в клиническом институте, называемом National Jewish Medical and Research Center. По удивительному совпадению к этому времени Костя закончил свою работу в университете Коламбуса (Columbus, Ohio) и перебрался в Денвер. Не получив ответа на свое письмо, я попросил Костю позвонить Кэпплеру и узнать, могу ли я рассчитывать на встречу с ним в удобное для него время. Несколько раз Костя разговаривал с его сотрудниками, но сам Кэпплер ни разу не пожелал взять трубку. Как я потом увидел, этот человек из-за своей нелюдимости просто отрезал себя от окружающего мира. Тем не менее, я оформил командировку в Денвер в надежде, что на месте будет легче установить контакты для проведения исследований по интересующей меня проблеме суперантигенов.
Я прилетел в Америку и первым делом поехал к Соне в Middlebury College, откуда мы направились к нашему другу Ричарду Сильвестру в Колгейт, штат Нью-Йорк (Colgate, New York) . Там мы провели несколько приятных дней, но поскольку приближался мой день рождения, мы решили его отпраздновать вместе с Костей в Денвере. Как-то за разговором я упомянул об услышанной мной на даче информации, касающейся решения Конгресса США выделить квоту для ученых физиков и биологов из бывшего Советского Союза. Костя, уже хорошо ориентировавшийся в американских реалиях, заинтересовался этими расплывчатыми сведениями и попытался уточнить их у адвоката. Через несколько дней адвокат подтвердил существование такой квоты и предложил заняться моими делами. Развивающиеся события грозили приобрести неожиданный поворот, за которым открывалась перспектива полной неизвестности.
Я должен признаться, что такая стремительная скорость происходящего застала меня врасплох. И хотя в последние годы мои научные проекты в ИЭМ им. Н.Ф. Гамалеи финансировались весьма скудно, у меня не было конкретных планов для выхода из этого положения. Я понимал, что так дальше продолжаться не может, но как изменить ситуацию, я не представлял. Получение документа, открывающего доступ для работы в американских научно-исследовательских учреждениях, было соблазнительным, но одновременно с этим я помнил, что в Москве оставалась лаборатория и сотрудники, перед которыми у меня были определенные обязательства.
С самого начала с грин-картой я не связывал возможность последующей иммиграции, а больше расценивал ее лишь как шанс, позволяющий надеяться на продолжение своих научных исследований. Учитывая свой возраст, я был уверен, что могу рассчитывать еще лет на десять продуктивной работы, для которой лучших условий, чем в Америке, найти было бы трудно. При идеальном раскладе мне виделась перспектива сотрудничества моей московской лаборатории с какой-нибудь лабораторией американского университета. Эту идею я долго вынашивал, и продолжал в нее верить уже поле того, как стал работать в университете штата Колорадо. Однако из нее ничего не получилось. Главной причиной оказался полный распад экспериментально-исследовательской базы в институте им.Н.Ф. Гамалеи. В первых своих публикациях, вышедших в американской печати, я еще указывал свою московскую лабораторию в качестве соисполнителя работ, но впоследствии и в этом отпала необходимость.
Прожив 60 лет под тотальным контролем властей, где любая личная инициатива пропускалась через политическое сито правящего режима, я выработал свой стереотип общественных и служебных взаимоотношений, адаптированных к требованиям системы. При сохранении достаточно высокой степени независимости он позволил мне продвинуться в профессиональной сфере и занять место ведущего специалиста в интересующей меня области науки. Переход в другую социальную среду, которой я практически не знал, вхождение в новый мир культуры, неизбежный языковой барьер - все это меня очень настораживало.
Свободное копирование
