Общение с сотрудниками других отделов института, особенно с микробиологами и генетиками, привело меня к мысли об использовании в качестве эпидемиологических маркеров тех элементов, которые характеризуют главное свойство возбудителя, патогенность. Однако когда я стал анализировать данные по патогенности отдельных видов возбудителей инфекционных заболеваний, то оказалось, что об этом свойстве болезнетворных микроорганизмов мало что известно. По логике вещей носителями этого свойства должны были быть определенные биологически активные молекулы, к изучению которых биохимическая наука только что подходила. Давно были открыты микробные токсины, однако интерес к ним ограничивался исключительно профилактическими целями. Токсины переводили в нетоксическую форму (анатоксины) и использовали в качестве вакцинных препаратов (дифтерийный, столбнячный, ботулинические токсины). Функция токсинов как факторов патогенности оставалась неизученной. Без изучения молекулярной структуры этих субстанций и их функции невозможно было понять, каким образом они вызывают поражение клеток тканей в организме человека, т.е. почему эти молекулы делают микроб патогенным. Такая концепция феномена патогенности не рассматривалась никем ранее, а для понимания ее требовалось новое молекулярно-биологическое мышление.
Я собрал большое количество литературы, в основном зарубежной, систематизировал ее и выбрал для тематики группы, как мне казалось, наиболее интересные объекты. Это были два вида ферментов (лецитиназа и нейраминидаза) и один микробный токсин. Известно, что прежде чем изучать структуру молекулы, необходимо иметь ее в форме, свободной от каких-либо других примесей. К проведению препаративных исследований мы и приступили. В то время для разделения белковых молекул за рубежом уже широко использовались методы хроматографии, однако в наших условиях доступность их ограничивалась отсутствием отечественных хроматографических носителей. В стране уже два десятилетия, как существовало ядерное оружие, успешно запускались космические аппараты, но индустрии, производящей современные реактивы и приборы для тонких научных исследований, не было. Все реагенты для молекулярно-биологических работ закупались за рубежом. Меня во многом выручала моя теща, которая иногда делилась со мной тем, чем располагала ее университетская лаборатория. Аппараты для контроля однородности выделенных биомолекул также отсутствовали, но из публикаций нам удавалось понять принципы их устройства, после чего мы обращались к местным умельцам, и они из подручных средств конструировали по нашим заказам то, что нам требовалось. В лучшем случае в каком-нибудь академическом институте отыскивался единственный на всю Москву экземпляр прибора и тогда с него делали копию. Хоть все эти изготовления носили форму кустарных изделий, энтузиазм молодых людей, жаждущих заниматься наукой, заставлял работать самодельную аппаратуру и получать с ее помощью нужные результаты.
Когда я стал ездить в заграничные командировки, то доброжелательно расположенные иностранные коллеги время от времени дарили мне небольшие, но ценные инструменты (вроде автоматических пипеток), которые в Москве невозможно было достать днем с огнем. Бывали случаи, когда я просто выпрашивал крохотные количества очень дефицитных реактивов. Убогость нашего лабораторного оснащения была поразительной. Фактически она оставалась такой же, как и в пору начала моей работы над химической вакциной почти десять лет назад.
Свободное копирование
