До нашего маленького городка редко доходили слухи о событиях, происходящих в столице. Однако по усилившемуся потоку железнодорожных составов с заключенными можно было понять, что маховик репрессивной машины советской власти снова закрутился с еще большей силой.
Я подрос и стал довольно часто бывать в Красноярске. Квартира друзей моих родителей, где я обычно останавливался, окнами выходила на вокзал. В один из приездов я впервые увидел, как этапируют заключенных.
Приготовления к приему особого транспорта начались за несколько часов до его прибытия. Крытые грузовые фургоны с солдатами перекрыли улицы, выходящие к вокзалу. К полуночи вся привокзальная площадь была оцеплена солдатами с овчарками. На перроне и платформах тоже стояли солдатские кордоны. Было ощущение предстоящего грандиозного сражения. Состав подошел очень медленно и тихо. С третьего этажа квартиры, где я находился, весь ярко освещенный перрон был виден, как на ладони. В тишине заскрипели засовы дверей товарных вагонов, и из проемов стала вываливаться темная масса - заключенные, одетые в черные телогрейки с мешками за спиной. Быстрой перебежкой солдаты конвоировали их в один из углов перрона и приказывали сесть на корточки. Команды покорно выполнялись и не вызывали никакого сопротивления. Пятно из полусидящих фигур все больше и больше расползалась по асфальту. Распознать человеческие очертания в нем было невозможно. Выгрузка продолжалась около часа, после чего солдаты с собаками образовали коридор, по которому направили поток заключенных. Вскоре колонна, состоящая из нескольких сотен человек, исчезла из моего поля зрения, но я знал, что она продолжает свой путь по главной улице города - проспекту Сталина. Пройдя через весь город, заключенные поступали в пересыльную тюрьму, где им предстояла сортировка по различным лагерным пунктам или местам ссылки.
Вспоминая недавние блестящие победы советских войск, невольно возникал вопрос: чем же провинился народ-победитель перед советской властью?! Тем, что защищал честь "великого вождя" и завоевал симпатии людей всего мира?
Нет, дело было в другом. Тиран всегда обращался со своим народом как с крепостными, и сейчас, став героем-победителем, он со своим болезненным самолюбием не мог простить народу того, что в первые дни войны предстал перед ним униженным и обманутым своим "верным" другом и союзником по разбою. Тиран также не забыл свою минутную слабость, когда, перепуганный до смерти, взывал о помощи к братьям и сестрам, которых перед этим топтал и лишал клочка земли, превращая в рабов. После разгрома своего бывшего единомышленника настало время напомнить народу, что кровавое побоище, учиненное двумя политическими гангстерами, не только не ослабило сатанинскую власть, но и вдохнуло в нее свежую силу для новой волны террора.
Вернувшись домой, я продолжал учиться. В школе мы писали сочинения на патриотические темы: о Советском Союзе - знаменосце мира и о счастливой жизни советских людей. Мне запомнилось одно четверостишье того времени, предложенное нам в качестве эпиграфа к сочинению. В нем поэт взахлеб воспевал страну-победительницу, в которой "...угроз не атомных и водородных теперь весна полным полна, а образ мыслей благородных с собою в мир несет она".
Спустя 10 лет судьба свела меня с людьми, от которых я узнал, что именно в это время советские ученые и инженеры выполняли строго секретное задание партии, правительства и лично вождя по созданию ядерного оружия. Руководил этим грандиозным проектом тогдашний шеф чекистов Л.П. Берия.
Завершающий этап Второй мировой войны, капитуляция Японии, для нас ничем особенным не ознаменовался. Газеты и радио переключились на яростное осуждение бомбардировок японских городов Хиросима и Нагасаки американскими атомными бомбами. На улицах Красноярска появились первые японские военнопленные, которые зимой долбили мерзлую землю и копали канавы для прокладки каких-то коммуникаций. Они были одеты в легкую военную форму и безостановочно работали, чтобы не замерзнуть.
Осенью 1946 года моя пятилетняя сестра Светлана заболела дифтерией. Её положили в больницу, в изолированную палату и, поскольку она находилась в тяжелом состоянии, матери разрешили быть рядом. Я часто навещал их, приносил еду. С каждым днем бледное личико сестры становилось все более серым, запавшие глаза не открывались, дыхание то пропадало, то возобновлялось. Мы с мамой смотрели на умирающую сестру и плакали.
В послевоенное время препараты для лечения дифтерии были большой редкостью, и получить их было практически невозможно. И вдруг отцу в Красноярске удалось добыть несколько ампул противодифтерийной сыворотки, что и спасло жизнь сестре. Через два дня после введения сыворотки она открыла глаза и стала проявлять какие-то признаки жизни. Это было чудодейственное средство, которое, как я понял уже будучи специалистом по токсинам, обладало способностью нейтрализовать дифтерийный токсин, поражающий сердечную мышцу больного. Спустя много лет, когда молекулярная структура дифтерийного токсина стала предметом моих научных интересов, я не раз вспоминал великого французского микробиолога Гастона Рамона, который еще в начале ХХ века, ничего не зная о том, как устроена токсическая молекула, создал дифтерийный антитоксин, спасший жизни миллионам детей, включая мою сестру. Бактериология в те времена играла поистине гуманную роль. Кто мог предположить, что к концу ХХ столетия знания, добытые микробиологической наукой, понадобятся для совершенно другой цели, а именно для создания оружия массового уничтожения!
Болезнь Светланы впервые в жизни столкнула меня с бессилием помочь умирающему близкому человеку, а выздоровление сестры заставило поверить в чудеса медицины. Думаю, что эти драматические события послужили толчком к возникновению у меня желания стать врачом.
Свободное копирование
