Сразу же, на другой день после его отъезда, пришел новый отряд, санитарный и еще более похожий на те, какие были в старой русской армии.
Вечером в освещенных, широких окнах наших парадных комнат суетливо двигались силуэты военных. Против окон, на качели белело в темноте форменное платье сестры милосердия. Слегка покачиваясь, она пела. Я долго не могла забыть этого пения. Скорее это можно было назвать не пением, а страстным признанием в любви. Сколько чувства, столько призывной, горячей мольбы было в нем.
– Не правда ли, хорошо поет? – обратилась ее сослуживица, выходя на крыльцо, где я сидела.
– Хорошо, очень хорошо, как соловей, зовущий свою подругу, – согласилась я.
– Да это так и есть, она одного нашего доктора вызывает. Влюблена в него без памяти, – пояснила мне ее подруга.
«Это они то, – большевики! Одно название которых наводит страх на всех. А они хотят быть любимыми, хотят любить! В сущности, какая разница между людьми вот этого самого санитарного отряда и такого же в Белой армии, в польской, немецкой? Люди-то – все те же. Так же чувствуют, думают, страдают, боятся смерти. Разве их вина в какой армии, стране, а может и партии они принадлежат. Так сложились обстоятельства их жизни и судьбы», думала я, не чувствуя к ним вражды.
Утром, почти до рассвета, их уже в Ромейках не было.
Дня через два, мы пошли в лес искать грибы. Там среди тревожного лепета, печальной, уже предчувствующей близкую осень, листвы, я расслышала слабый, порою доносившийся, знакомый мне звук артиллерийской канонады. «Неужели, неужели?» – думала я, не веря своим ушам.
На другой день я пошла в лес проверить. В Киеве я научилась различать все оттенки артиллерийской стрельбы и почти без ошибки могла сказать: кто наступает и как сильно, и кто отступает и как быстро. Канонада приблизилась. Ясно – одни наступают, другие отходят и быстро. А кто? – понятно.
– Мама, большевики отступают! – сказала я радостно, вернувшись из лесу.
– Откуда ты это взяла? – недоверчиво спросила мама.
– А вот увидите, через несколько дней их здесь уже не будет, – сказала я уверенно.
И действительно, спустя несколько дней, мы с Лелей стояли вечером у ворот и смотрели, как по дороге, не главной, а боковой, в облаке пыли, отходили отряды красной кавалерии.
«Эй, ну те же хлопцы,
Славные молодцы,
Чего смутны не веселы,
Чи в вашей чарке нема горилки,
Чи пива, меду не стало»…
– донеслась с ветром песня, которую в юности пел Володя, когда с парубками ездил купать лошадей.
Песнь ли эта, напомнившая мне беззаботное наше детство; грусть ли, охватывающая нас порою при закате дня; сознание ли ужаса братоубийственной войны, терзавшей нашу родину, – но я вдруг тяжело вздохнув заплакала.
– И чего это ты? – с удивлением обернулась ко мне Леля, – что тебе жалко, что они уходят. Радоваться надо, а не хлюпать. Это такое счастье…
– Да, для нас это счастье, – грустно согласилась я, – а все же это свои.
Свободное копирование
