Чтобы удержать его, я стала очень много заниматься своею наружностью и достигла больших успехов. Как-то инстинктивно (наверное тот самый инстинкт, который заставляет насекомых и животных принимать защитный цвет) я научилась затушевывать мои внешние недостатки и подчеркивать достоинства. Благодаря подкрашенным ресницам, – тетя уезжая, оставила мне в наследство свою лабораторию, – мои глаза казались еще больше. Маленькая вуалька на шапочке придавала им таинственность. На щеке я наклеивала мушку, а на шее носила на золотой цепочке медальон с портретом Виталия в середине. Платья мои приняли другой вид: то сузила, то поукоротила, то приделала новую бархотку и, узнать нельзя было.
Мало того, я совершенно переменила манеру держать себя. Сделалась кокетливой, игривой, подчеркнуто веселой, словно в опьянении, а вернее в состоянии нервного подъема. От меня как какие-то волны исходили, привлекая все взоры мужчин.
«Пусть знает какая я, пусть видит как всем нравлюсь, пусть поревнует», думала я все о нем и о нем.
– Ты знаешь Лида, что о тебе сказал тот усатый господин? – спросила Люда, указывая глазами на одного из новых «учеников».
– Нет, а что?
– Что ты теперь в периоде расцвета, который бывает у каждой девушки, и что вокруг тебя все вертятся, как пчелы около цветка, – сказала Люда. И действительно, мне не было прохода от ухажеров.
Сережа, очень милый мальчик, сын доктора, и тоже из новых не спускал с меня «телячьих», как я говорила, глаз. Он просто млел в моем присутствии. Раз пригласил меня с Людой зайти к нему.
В комнате, куда он нас ввел, стояла кушетка. Подойдя к ней, я сказала:
– Ах, я такая усталая сегодня, – и сделав томный вид, опустилась на кушетку, принимая, как это я себе воображала, позу Мессалины, о которой не имела никакого представления.
Полулежа, я оперла голову на одну руку, а другую в небрежном изгибе протянула на мои, лежавшие на кушетке ноги.
Бедный Сережа поместился на полу у моих ног и, блаженствуя, ни на минуту не отрывал от меня влюбленных, гипнотизирующих глаз.
Среди других ухажеров был еще один – еврей, из «новых.» Он никогда не снимал военной шинели, очевидно очень гордый ею. «Неужели и он? И на что он надеется», – думала я сердито. Маленький, сутуловатый. С крючковатым носом, он вертелся, вертелся, около меня, наконец таинственно сказал:
– Знаете что, Рыбникова, я запишу вас в партию, согласны?
– В какую партию? – делая наивный вид спросила я.
– Ясно в какую. Теперь только одна партия есть. И имейте ввиду, что те, кто теперь запишутся, будут иметь в будущем огромные привилегии. Им, понятно, будут верить больше, чем тем, кто придут к нам позднее, когда партия окончательно победит. В вас столько жизни и порыва, нам такие нужны – закончил он.
Мне вдруг из любопытства хотелось записаться, чтобы посмотреть, что это такое, но, взгянув на него, подумала «Наверное там все такие»… и, отвернувшись, капризно сказала:
– Нет, не хочу.
С таким же ровно успехом, я могла тогда записаться, не останавливаясь на том, что это значило, а кроме того, мне тогда все равно было. С Виталием я больше не встречалась. Он явно избегал меня. Когда случайно сталкивалась с ним в корридоре, в моей душе все рвалось от боли, я с видом беззаботной веселости спрашивала:
– А вот и вы, как поживаете? Что это вас нигде не видно?
– Ничего себе поживаю, ничего. А вы, вы как? – подчеркивал он мое обращение к нему на «Вы». – Занят, очень занят, – добавлял он, как бы оправдываясь в какой-то вине.
Вина эта, я знаю, была его равнодушие ко мне.
При одной их таких случайных встреч он посмотрел на меня так злобно, что у меня в глазах потемнело. Только мои пальцы, теребившие бахрому упавшего с плеч платочка, показывали, как мучительно я волновалась.
В глубине души моей, спрятанная далеко, все еще жила надеждою моя несчастливая любовь, как долго еще теплятся искры, прикрытые золою, на дне уже догоревшего костра.
Свободное копирование
